Глава 40. Эхо у чёрной воды
Глубокий внутренний дворик усадьбы тонул в зимней тишине.
Воздух был неподвижным и колючим.
Слендермен стоял на краю пруда, его тёмная фигура резко контрастировала с ослепительной белизной снега.
Вода была скована толстым, мутным слоем льда, словно забрызганное грязью стекло. В руке он зажал помятый листок — отчёт о состоянии малой инфраструктуры, датированный несколькими месяцами ранее. Мелочь, которую он откладывал раз за разом, поглощённый настоящими кризисами.
«Застой воды. Появление озоновой гнили. Не критично» — сухо констатировала часть его ума, привыкшая к сортировке проблем по степени угрозы. Требует очистки весной. Внесено в план отложенных задач.
Но сейчас, глядя на мёртвую гладь, он не видел «задачу». Он видел... эхо.
Память, внезапная и яркая, всплыла из глубины, словно пузырь из-под того самого льда.
_____________________________
Лето.
Игривые солнечные зайчики на чёрной воде.
Матушка—Морриган завела тем летом в пруду призрачных лунных карпов — её недолгое увлечение. И маленький Сплендор, такой же неуклюжий и тихий, каким остался, потянувшийся за серебристой чешуёй...
И резкий всплеск.
Крик.
Летнее пальто, намокшее и нелепое, когда он сам, тогда ещё не такой высокий, барахтался в холодной воде, цепляясь за скользкие валуны, чтобы вытащить захлёбывающегося младшего брата.
Испуганные лица Трендера и Оффа на траве. Потом всеобщая суета, сухие одеяла, и тихое, прерывистое всхлипывание Спленди, который боялся не столько воды, сколько гнева отца.
Отец не гневался. Он лишь холодно заметил: «Старший сын должен лучше смотреть за братьями». И это било больнее любой ярости.
_____________________________
Слендермен медленно выдохнул, и пар от его дыхания повис в воздухе туманным облачком.
Он мысленно отложил отчёт: «Весной, — поставил он мысленную галочку — Когда сойдёт лёд. Сейчас бессмысленно».
Его размышления прервал осторожный звук шагов по хрустящему снегу.
Он обернулся.
Ингрид стояла в нескольких метрах, замерши в нерешительности за камнями на противоположной стороне пруда. Щёки её горели от холода, а перед её платьем кружилась маленькая метелица — видимо, результат недавних упражнений с аэромантией. Она стала чуть увереннее, снег на дорожках теперь убирался не веником, а направленным потоком воздуха, пусть и неидеальным.
«Сэр? Всё в порядке?» — тихо спросила она, видя его задумчивую позу.
Он был застигнут врасплох, редкое для него состояние.
«Всё в порядке, мисс Палест, — его голос прозвучал ровно, маскируя лёгкое замешательство. — Ревизия планов на будущий сезон.»
Он кивнул в сторону пруда: «Этот водоём. Он требует внимания, но все работы бессмысленны, пока не потеплеет.»
Ингрид посмотрела на замёрзшую гладь, затем на него. Она уловила что-то в его тоне — не канцелярскую холодность, а отголосок чего-то личного, усталого. Девушка понимала, что вторгается в что-то чужое, не положенное для её глаз, но ей отчаянно не хотелось уходить.
Видеть его вот таким — не арбитром, а просто... мужчиной, погружённым в свои, какие-то домашние думы, — было невероятно трогательно. Ценно, почти по-человечески, как если бы она стояла рядом с соседом, размышляющим, как починить покосившийся забор.
«Я видела, вы часто сюда заглядываете, — рискнула она, делая маленький шаг вперёд. — Здесь... когда-то разводили рыб?»
Слендермен на мгновение замер.
Вопрос был простым, но он касался нервов, которые он давно не тревожил.
«Недолго, — ответил он, и его голос приобрёл оттенок редкой, не связанной с работой, откровенности. — Это была прихоть нашей матери. Лунные карпы из призрачных вод Геены. Их тела почти прозрачны, а чешуя отдаёт почти лунным светом.»
Он сделал паузу, глядя на лёд, словно пытаясь разглядеть под ним те самые всплески: «Но увлечения проходят. Дети вырастают, а пруды остаются.»
В его словах не было сожаления. Была лишь констатация факта, но для Ингрид она прозвучала глубоко и меланхолично. Она впервые так явно ощутила протяжённость жизни этих существ, вес их воспоминаний.
«А весной... мы сможем его очистить? Сделать снова... живым?» — спросила она, оперевшись руками о выступающий камень, наклоняясь чуть ближе к заледевшей воде, и в голосе её прозвучала не служебная готовность, а искренняя заинтересованность.
Слендермен повернул к ней голову.
Его безликий взгляд был тяжёлым, но в нём не читалось неодобрения. Он уловил её желание продолжить разговор, эту тихую, почтительную настойчивость.
«Она всегда вежлива, — отметил он про себя. — Даже в страхе или печали не позволяет себе вольностей. Просто... тянется».
««Мы»? — он произнёс это слово так, словно взвешивал его. — Возможно. Если это не будет мешать вашим основным обязанностям и урокам.»
И снова он не говорить «да» или «нет». Оставил возможность.
Внезапно Слендермена пронзило странное, неприятное ощущение.
Дежавю.
Горячее, почти болезненное желание быть полезным, замеченным, получить крупицу одобрения. Безликий видел его сейчас в ней.
И видел в себе — холодную фигуру, распределяющую задания и измеряющую полезность. Роль его отца.
Его собственное детское стремление угодить Кабадатху, это вымученное «вот сейчас я всё сделаю правильно, и он...», сменившееся в итоге ледяным отстранением. Теперь же, он сам стоял по другую сторону. Был тем, чьё одобрение так жаждала получить Ингрид.
Мысль скребнула по позвоночнику ледяной когтистой рукой. Порочный круг, он стал тем, от кого когда-то бежал. Но ведь... она подписала контракт, обязывающий и излагающий на девушку роль слуги и подопечной, со всеми вытекающими исходами этих ролей. Почему же тогда внутри поднималось это смутное чувство неправильности, будто он, сам того не желая, надел маску, которая когда-то причиняла боль ему самому?
«Они... рыбы... они были красивыми? Я никогда не видела рыб с таким названием.» — её голос снова вывел его из тяжёлых раздумий.
Демон посмотрел на юного мага.
Потребность разорвать этот цикл, сделать хоть что-то не так, как делал бы его отец, оказалась сильнее.
«Достаточно, — сказал он, и его голос потерял часть привычной стальной оправы, став чуть мягче. — Чтобы дети забывали об осторожности и падали в воду.» В его словах прозвучала не укоризна, а та самая, редкая для него, отцовская нотка, которую Ингрид иногда смутно улавливала в его отношении к братьям.
«Мне пора, — сказал Слендермен, отряхивая несуществующую пыль с рукава. — И вам, мисс Палест, не стоит задерживаться на холоде. Ваши успехи с аэромантии... они заметны. Продолжайте в том же духе.»
Развернулся и ушёл, оставив её одну у чёрно-бордовой воды.
Удаляясь, чувствовал странную смесь облегчения и беспокойства. Он отступил от скрипучего шаблона. Всего на слово, на полтона голоса, но в этом микроскопическом отступлении от роли была свобода.
_____________________________
Ингрид постучала в дверь кабинета, держа в руках поднос с чайником и чёрной фарфоровой чашкой. Ритуал стал почти привычным: после особенно сложных дней она замечала, что Слендермен работает до поздней ночи, и чай был простым, логичным способом немного снять напряжение.
Прагматично. Полезно.
«Войдите.»
Он сидел за столом, погружённый в изучение карты с нанесёнными магическими лей-линиями. Его поза выдавала сосредоточенную усталость. Ингрид бесшумно поставила поднос на край стола.
«Ваш чай, сэр.»
Слендермен отложил перо. Его безликий взгляд скользнул с карты на чай, затем на неё: «Благодарю, мисс Палест.»
Хозяин не стал сразу прогонять её, позволив себе короткую паузу. Её присутствие не несло никакой скрытой угрозы или требований. Она была... предсказуема. И в мире, полном интриг и внезапных кризисов, это имело свою ценность.
«Её полезность неоспорима» — констатировал он про себя. Она разгружает Сплендора, выполняет рутинную работу, начинает облегчать задачи за пределами усадьбы и, судя по отчётам Бэгита, демонстрирует стабильный прогресс в магии, простраивая пусть и бледные, но тропинки в возможно, светлое завтра. Как будто, намёк на пощаду для него. «Инициатива с чаем... снижает фоновый стресс, не требуя взамен никаких ресурсов. Это эффективно».
В этот момент дверь кабинета с лёгким стуком открылась, и в проёме показался Оффендер. Его взгляд сразу же, с привычной точностью, переключился с брата на Ингрид, на поднос с чашкой. На его «лице» расплылась ухмылка, полная заинтересованного любопытства.
«О, прошу прощения, братец, не знал, что у тебя совещание». — Его бархатный голос был сладок, как испорченный мёд.
Слендер готов был поклясться, что своими размышлениями только, что сглазил свои прогнозы...
Ингрид отступила на шаг, опустив взгляд. После совместных заданий она стала относиться к Оффендеру с меньшим страхом, даже признавая его профессионализм в бою. Но его словесные колкости по-прежнему задевали её, вызывая смесь смущения и досады. Ей было неловко огрызаться в ответ, особенно перед хозяином. Это казалось... недостойным.
Слендермен не изменил позы. Не стал отвечать на провокацию брата напрямую, вместо этого он медленно поднял голову, и его безликий взгляд, тяжёлый и безмолвный, уставился на Оффа. Он не сказал ни слова. Не было нужды, это молчаливое давление работало гораздо эффективнее любой отповеди на младших братьев.
Оффендер почувствовал этот «взгляд». Ухмылка стала чуть более напряжённой, но он не отступил, просто сместил фокус.
«Впрочем, вижу, ты занят. Я зайду позже, — он бросил последний взгляд на Ингрид. — Не перетрудись. Хозяину нужны бодрые руки.»
С этими словами он вышел, оставив дверь приоткрытой.
Ингрид всё ещё смотрела в пол, чувствуя, как немного горячеют ладони. Она ненавидела это чувство — быть мишенью, и при этом не иметь возможности достойно ответить.
Слендермен нарушил молчание, его голос был ровным и деловым, как будто ничего не произошло:
«Не принимайте его слова близко к сердцу, мисс Палест. Это его способ... поддерживать тонус в коллективе.»
В тоне не было ни сочувствия, ни порицания. Оффендер ведёт себя характерным образом. Это данность, которую нужно учитывать, а не эмоционально переживать.
Он снова взялся за перо:
«Ваша помощь была кстати. Вы свободны.»
Для Ингрид этих слов было достаточно. Он не стал унижать Оффа ответной колкостью, не стал её утешать. Он просто вернул ситуацию в рабочее русло, дав понять, что её вклад важнее глупых шуток.
«Да, сэр. Спокойной ночи.»
Выйдя из кабинета, она почувствовала странное облегчение. Да, Оффендер оставался колючим и неприятным, но Слендермен своим поведением ясно дал понять: её работа и её присутствие имеют вес. Они вписаны в структуру этого дома, и случайные словесные уколы не могут этого изменить.