Глава 32. В старых играх было проще
Тишина в комнате Сплендормена была особенной — не гнетущей, как в коридорах усадьбы, а умиротворяющей, нарушаемой лишь мягким скрипом пера и мерным тиканьм странного механизма на полке, собранного из латунных шестеренок и осколков хрусталя. Ингрид сидела на полу, склонившись над низким столиком. Перед ней лежал лист тонкого пергамента, а в руке она зажала крошечное, почти игрушечное перо, которое ей одолжил Сплендор.
Он сидел напротив, его высокая фигура казалась менее громоздкой, когда он поджимал длинные ноги. В его белых перчатках мелькали тонкие инструменты, а на столе перед ним медленно обретал форму хрупкий каркас из серебряной проволоки, напоминающий птицу.
Ингрид сосредоточившись на сложном глифе «тихого пути», одном из самых простых защитных символов, который он ей показывал. Она продолжала совершенствоваться в магии глифов, не стоит забрасывать то, что ты уже начинаешь неплохо осваивать...
Внезапно дверь в комнату распахнулась без стука, что само по себе было знаком чрезвычайного происшествия. В проеме, заливая собой все пространство, стоял Трендермен.
Его вид заставил Ингрид вздрогнуть и поставить кляксу на пергаменте. Обычно безупречный и собранный, третий брат был в состоянии, близком к истерике. Его любимый бархатный камзол был расстегнут, кружевной жабо помят, а в одной руке он сжимал изящную, но явно пострадавшую треуголку с поникшим страусиным пером. Его безликая маска, обычно выражающая лишь легкую насмешку или деловую любезность, сейчас источала такое немое отчаяние, что его можно было почувствовать кожей.
«Сплендор! — его голос, обычно струящийся как дорогой коньяк, сорвался на высокую, драматичную ноту. — Катастрофа! Непоправимая, ужасающая, абсолютная катастрофа!»
Сплендормен медленно поднял голову, его «взгляд» скользнул с брата на испорченную шляпу. В его позе не было удивления, лишь привычная, усталая готовность к буре.
«Трендер, — произнес он спокойно. — Что случилось?»
«Случилось? СЛУЧИЛОСЬ? — Трендермен влетел в комнату, его движения были резкими и порывистыми. Он бросил треуголку на стол, едва не задев хрупкую проволочную птицу. — Взгляни! Взгляни на это надругательство над прекрасным! Это... это конец! Мой выход на приеме у Маркизы Кровавых Слез полностью испорчен!»
Ингрид прижалась к стене, стараясь стать как можно меньше. Она видела Трендермена расстроенным из-за помятого кружева или неудачного оттенка бархата, но такой паники — никогда.
Сплендормен аккуратно отложил свои инструменты.
«Это всего лишь шляпа, брат. Перо можно заменить».
«Всего лишь шляпа? — Трендермен воздел руки к потолку, словно взывая к небесам. — Это не «всего лишь шляпа»! Это — ключевой акцент всего ансамбля! Без этого перьяного штриха, без этой дерзкой линии, я буду выглядеть не загадочным коллекционером, а... обычным придворным! Посредственным! Я умру от стыда! Умру!»
Он тяжело рухнул в единственное кресло в комнате, драматично склонив голову. Его «взгляд» упал на Ингрид, и, казалось, он лишь сейчас ее заметил.
«О, и ты здесь... Стань свидетельницей моего позора, юная смертная. Запечатлей в памяти, как рушатся великие замыслы из-за каприза судьбы и одного неуклюжего слуги-тени!»
«Что... что именно произошло с пером?» — робко спросила Ингрид, все еще не понимая масштабов трагедии.
«Его опалило! — выдохнул Трендермен с трагическим пафосом. — Проклятый сквозняк из адского портала, который открывал Слендер для отгрузки партии «сырья»! Плазменный всполох, ты представляешь Идеальный изгиб, добытый с таким трудом у феникса-отшельника, — превратился в этот обугленный пшик!»
Сплендормен тихо вздохнул. Ингрид уловила в этом вздохе не раздражение, а некую братскую нежность, смешанную с усталостью. Он поднялся и подошел к одной из своих многочисленных полок, заставленной ящичками и шкатулками.
«Успокойся, Трендер. Фениксово перо я тебе не верну, но... — он открыл небольшую ларец, изнутри повеяло ароматом старых лесов и далеких звезд. — ...Но я могу предложить альтернативу».
Он извлек оттуда несколько перьев. Они были не земными — одно переливалось, как опал, другое было темным, как ночное небо, и усыпано крошечными мерцающими точками.
Трендермен скептически повертел головой.
«Нет, нет, нет! Опаловое — слишком броско, оно перетянет внимание на себя. Звездное... хм... возможно, но ему нужен особый фасон шляпы, более острый... А его у меня нет! У меня все продумано до мелочей! Весь образ — это история, а ты предлагаешь мне поменять сюжет в кульминации!»
Внезапно его «взгляд» упал на стол, где лежали испорченный Ингрид пергамент и ее простые чернила. А затем перешел на полку с поделками Сплендора — среди них были и крошечные бумажные кораблики, аккуратно сложенные из старых нот.
«Подожди... — Трендермен замер, его драматический трагизм сменился сосредоточенной оценкой. — Идея...»
Он резко встал, схватил один из бумажных корабликов и приставил к полям своей шляпы.
«Что, если... не пытаться заменить утраченное, а обыграть ее? Сделать вид, что так и было задумано? Легкая, небрежный хаос... Нарочитая неидеальность как высшая форма идеальности!»
Сплендормен смотрел на него, и Ингрид почувствовала, как в его позе читается облегчение. Он понимал язык брата.
«Бумажный кораблик на треуголке демона-аристократа? — мягко переспросил Сплендор. — Это... смело.
— Это — гениально! — воскликнул Трендермен, уже оживляясь. — Это покажет, что я не скован условностями! Что я могу позволить себе иронию даже в самом строгом обществе! Они будут ломать головы, что это значит! Символ мимолетности бытия? Намек на мои «морские» коллекции душ утопленников? Или просто дерзкий вызов? О, они обожают такие загадки!»
Он принялся быстро и ловко, своими умелыми пальцами, пришивать бумажный кораблик к замененной тулье шляпы. Его паника испарилась, сменившись творческим азартом.
«Но бумага... она же непрочная». — осторожно заметила Ингрид.
Трендермен фыркнул, но уже без злобы.
«Милая дитя, это не просто бумага. Это — ноты грустной мелодии, которую Спленди играл сто лет назад. В них застыли вибрации тоски. Они пропитаны атмосферой этого дома. Это не кораблик, это — артефакт! Правда, братец?»
Сплендормен кивнул, наблюдая, как Трендер с помощью своих невидимых «векторов» и иголки творит новую историю из старой проблемы.
«Правда. Он простоит дольше, чем любое страусиное перо».
Через несколько минут шляпа была готова. Бумажный кораблик смотрелся на ней дико и нелепо, но в то же время... стильно. Как будто так и должно было быть.
Трендермен примерил ее перед зеркалом-бездушным слугой, чья поверхность тут же отразила его образ.
«Да... Да! — прошептал он с удовлетворением. — Это работает. Это даже лучше. Спасибо, Спленди. И... тебе, — он кивнул в сторону Ингрид. — Ваша клякса на пергаменте и эти унылые вечера за складыванием корабликов натолкнули меня на мысль».
С этими словами он, уже сияя, направился к выходу, поправляя камзол. На пороге он обернулся.
«Кстати, о приеме. Маркиза обожает музыку. Спленди, не одолжишь ли ты мне на вечер свою фисгармонию? Моя немного... пахнет серой после прошлого раута».
«Только если ты обещаешь, что на этот раз никто не будет пытаться вызвать на ней древних духов», — сухо ответил Сплендормен.
«Обещаю! Клянусь коллекцией шпаг Людвига!» — Трендермен бросил им последнюю театральную улыбку и скрылся за дверью.
В комнате снова воцарилась тишина. Сплендормен вернулся на свое место и снова взял в руки проволочный каркас.
«Он всегда был таким?» — тихо спросила Ингрид, все еще переваривая произошедшее.
Сплендормен слегка покачал головой, и в его жесте читалась грустная нежность.
«Да. С тех пор, как я его помню. Отец... не одобрял его «легкомыслие». Считал, что демону пристальнее носить доспехи, а не кружева. Но Трендер... он как этот кораблик. Кажется хрупким, но гнется, а не ломается. Он нашел свой способ выживать — превращать все в искусство и спектакль. Даже панику».
Он посмотрел на Ингрид.
«Спасибо. Твое присутствие... помогло ему переключиться. Одному он бы не позволил себе так быстро успокоиться. Ему нужна была публика для своего нового образа «гения, черпающего вдохновение в хаосе».
Ингрид впервые за долгое время почувствовала не страх, а нечто иное — понимание. Эти могущественные, пугающие существа были... семьей. Со своими странностями, конфликтами и способами поддерживать друг друга. И в центре этого тихого шторма, как якорь, находился Сплендормен — готовый выслушать, помочь и предложить бумажный кораблик, когда все остальные варианты казались исчерпанными.
Она снова взяла перо. Клякса на пергаменте уже не казалась ей неудачей. Она была частью истории. Как и этот вечер, и бумажный кораблик, уплывающий сейчас в светское болото демонического двора на шляпе самого стильного демона в Преисподней.
_____________________________
Последние слова мистера Бэгита повисли в воздухе вместе с пыльцой от высушенных трав, которую он использовал в своей лекции. «Симметрия глифа — это не эстетика, а необходимость. Одна кривая не в ту сторону, мисс Палест, и защита превратится в приманку». Сухой, методичный голос, казалось, выстукивал ритм на ее уставших висках.
Наконец, старый педантик собрал свои свитки и, кивнув на прощание, шагнул в мерцающий портал, который захлопнулся за ним с тихим щелчком. Ингрид осталась одна в прохладной, залитой тусклым светом учебной комнате. Она опустила голову на сложенные на столе руки. Усталость была не просто физической; она была глубинной, душевной. Беспокойные сны, в которых смешивались её собственные ожившие страхи, скрежет магического капкана, в который она угодила неделю назад, ужас перед магами-охотниками и их намерениями, переживание за судьбу мамы, воспоминания об Лив и Эльзе, во сне, под покровом багровой ночи, всё оживает, смешивается в отвратительный сгусток и растекается по всему её сознанию, до самого пробуждения.
Тихий скрип приоткрывающейся двери заставил ее вздрогнуть. В проеме показалась знакомая высокая фигура в цилиндре.
«Я видел, как ушел Бэгит, — голос Сплендормена прозвучал мягко, словно плед, наброшенный на озноб. — Я подождал немного. Думал, тебе нужна передышка».
Ингрид с трудом подняла голову и поприветствовала незатейливого друга. Его появлению она всегда рада.
«Я в порядке, Сплендор. Просто... немного выдохлась».
Он подошел ближе, его «взгляд» скользнул по ее бледному лицу и темным кругам под глазами.
«Что-то не похоже ты на живого человека. Все точно хорошо?» — он помолчал.
«Может, трусливо убежим куда-нибудь? В этом кабинете дух твоего учителя давит сильнее, чем недовольство Слендера. Хочешь, пройдемся? Или сыграем?» — в его голосе прозвучал лёгкий азарт.
Она покачала головой, чувствуя, как ее веки наливаются свинцом. «Прости... Я не готова к прогулке. И к шахматам, в моей голове вата и опилки».
Сплендормен задумался, его длинные пальцы в белых перчатках нервно переплелись. Он хотел помочь, найти способ развеять ее тоску, но видел, что любое сложное действие будет ей не по силам. В его позе читалось редкое для него легкое беспокойство — не демоническая озабоченность, а почти человеческая растерянность друга.
«Понимаю... — протянул он. — Тогда, может, просто посидим у окна? На улице не так холодно, а ветер может выдуть вату из головы». — ловко парировал весельчак.
Он подвел ее к большому арочному окну, выходившему в мрачный, но по-своему живой внутренний двор. Они устроились на широком подоконнике. Ингрид прислонилась лбом к прохладному стеклу, закрыв глаза.
«В голове, в последнее время, так пусто», — тихо пожаловалась она.
Сплендормен смотрел на нее, и его обычная меланхолия на мгновение отступила, уступив место желанию сделать что-то простое и глупое, лишь бы увидеть на ее лице улыбку, а не следы ночных кошмаров. Он порылся в кармане своего сюртука и достал несколько листков плотной бумаги, которую использовал для черновиков магических схем.
«Ты знаешь, — его голос вдруг стал чуть выше, почти молодежным, — отец считал такие вещи бессмысленными. Пустой тратой ресурсов и времени».
Ингрид открыла глаза и посмотрела на него с вопросом.
Он взял один листок и с несколькими ловкими, точными движениями сложил его в бумажный самолетик. Не магический маячок, не стабилизатор портала, а самую обычную, детскую игрушку.
«Но я считаю, — он подбросил самолетик на ладони, и в его «взгляде» мелькнула искорка озорства, которую Ингрид видела крайне редко, — что если что-то и существует, значит у этого есть предназначение или хотя бы самая маленькая цель!»
Он запустил самолетик. Тот плавно пролетел через всю комнату и бесшумно приземлился на груду книг.
Ингрид невольно улыбнулась. Это было так неожиданно и так... по-человечески.
«Не назову твой самолётик бессмысленной вещью, но не думаю, что у него было какое-то своё предназначение». — весело передразнила его Ингрид.
Сплендор предложил собрать несколько самолётиков разных форм и запустить их с чердака усадьбы, он рассказывал, что в детстве, в изгибы этих конструкций крошил перетёртый в пыль краситель и когда самолётики медленно планировали над снегом, цветной порошёк рассыпался и оставлял незатейливые узоры! Ингрид поддержала авантюру с запуском этих летательных аппаратов с чердака.
Но когда Сплендор закончил рассказывать о своих детских шалостях Ингрид почувствовала за спиной чьё-то присутствие. За ней стоял Оффендермен и всё это время бесцеремонно подслушивал, видимо, прячась за стенкой дома. Когда Ингрид наконец обратила на него свой взор, Офф, перевалившись через подоконник с грацией большого хищника, в комнату вплыл Оффендермен, лениво обошел их, его хищная ухмылка не сходила с «лица». Он скользнул взглядом по Ингрид, отмечая ее усталость, и по бумажному самолетику в руке Сплендора.
«Разговариваете? — с притворным сочувствием переспросил он. — Мне показалось, я услышал что-то о кошмарах и бессоннице. Опять эти дурацкие сны, мышка?» — его тон стал сладким, как испорченный мед.
Ингрид была смушена, немного сморщила лоб. Ей не нравилось, когда он так к ней обращался, и она ненавидела еще больше, что он всегда угадывал ее слабые места.
«Офф, позволь напомнить, что не красиво лезть в чужой диалог», — тихо, но твердо сказал Сплендормен, его пальцы непроизвольно сжали бумажный самолетик.
«Но я же хочу помочь! — Оффендер широко раскинул руки, и его сияющие белые векторы изящно повторили этот жест. — Вижу страдающую девушку, вижу моего милого, но непрактичного братца, который предлагает ей... бумажные самолетики? Серьезно, Спленди?» Он покачал головой с видом эксперта.
«Проблема не в снах, милая. Проблема — в нерастраченной энергии. В напряжении, что копится здесь, — он сделал томный жест, описывая круг в воздухе, будто очерчивая ее ауру. — Ты слишком много думаешь. А твой верный рыцарь, — он кивнул на Сплендора, — предлагает тебе... оригами. Мило, но непродуктивно. Столько стресса и постоянные игры в хорошего слугу изведут даже демона, что тут говорить о человеческой душе».
Ингрид, вместо того чтобы съежиться, на этот раз внимательно посмотрела на него. В его словах, как ни странно, была доля правды. Она действительно была измотана. Она украдкой взглянула на Сплендора, который стоял, напрягшись, как струна. Приступ доброты от этой тёмной лошадки?
«Оффендер, если ей нужны будут твои советы, она сама подойдёт и спросит.» — голос Сплендормена прозвучал резко. Он встал, заслоняя Ингрид собой. «И твои «методы» редко идут на пользу кому-то, кроме самого тебя».
Оффендер медленно выпрямился, и его ухмылка стала лишь шире. Азарт загорелся в его «глазах». Наконец-то, младший брат перестал быть просто грустным силуэтом и начал показывать характер.
«Не будь таким категоричным! И ты склонен помнить только плохое! — он сделал паузу, после театральной сцены защиты своей чести. Его взгляд скользнул с недовольного Сплендора на задумавшуюся Ингрид. — Но, знаешь, братец, я, пожалуй, останусь. Мне просто стало интересно наблюдать за этой... динамикой. — Он жестом указал на них обоих. — Вы представляете собой довольно занимательный дуэт. Для меня это всё умилительно, сам понимаешь».
Он сделал шаг вперед, не угрожающе, а скорее как собеседник, входящий в раж. Его внимание переключилось на Ингрид.
«И знаешь что, мышка? — его голос внезапно потерял сладкую ядовитость и стал почти что светским, что было пугающе неожиданно. — Я, возможно, был... слишком прямолинеен в своих предыдущих предложениях. Признаю, таков мой стиль. Моя работа и натура требуют известной... откровенности. Но я вижу, ты воспринимаешь это всё слишком уж серьезно. Близко к сердцу, как говорят люди».
Сплендор фыркнул, скрестив руки на груди. Он видел, куда клонит брат, и его раздражение росло с каждой секундой.
Оффендер проигнорировал его.
«Так что давай попробуем иначе, — продолжил он, обращаясь к Ингрид. — Я предлагаю... оставим прошлые склоки и перейдём на новый рубеж. Не дружба, боже упаси, — он усмехнулся, — у тебя уже есть один преданный, хоть и несколько... специфический друг. Я предлагаю нечто более простое. Приятельское общение. Светскую беседу. Я могу быть не только источником двусмысленных советов, но и... интересным собеседником. Уж в чем-чем, а в острословии, знании темных уголков этого мира и искусстве ведения беседы мне не откажешь. В конце концов, даже служанке, особенно запертой в таком месте, полагается иногда... развлечение. Или, прости, «культурный досуг». Так что, что скажешь? Принимаешь мою кандидатуру в приятные собеседники?»
Это была ловушка. Искусная и циничная. Он предлагал «светскую беседу», карты на стол и нельзя уличить в мухлеже, прекрасно зная, что Ингрид некуда деваться, Офф поставил себя в положение «честного партнера», который честно предупредил о своих недостатках, но стремится к диалогу... Он намеренно использовал слово «служанка», напоминая о ее статусе, но делал это с такой небрежной легкостью, что это почти не звучало оскорблением. Сам факт предложения ставил ее в тупик. Он получил карт-бланш на приближение, прикрывшись белым флагом перемирия, и теперь любое ее «нет» делало бы ее виноватой в срыве этого хрупкого мира. Волна жара прошлась по спине и до самой головы, как неприятно играть в эти сложные словесные игры, как проще было, когда Йоханнес и Эйнар шли в дурацкую лобовую атаку, а здесь, через раз надо думать, куда должна встать пешка, чтобы ферзь не срубил её за один шаг...
Сплендор почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он видел, как Ингрид, сбитая с толку этой внезапной переменой, неуверенно переводит взгляд на него. В ее глазах читалось напряжение.
«Твое «приятельское общение», Оффендер, — парировал Сплендор, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — обычно начинается с комплиментов и заканчивается... хорошо, если просто испорченным вечером. Мы прекрасно обойдемся без твоих... услуг по организации досуга».
«Как знаешь, как знаешь, но предложение остается в силе» — Оффендер поднял руки в позе поражения, немного, откланялся и повис одной рукой на плече младшего брата, немного тяня его корпус вниз за собой, так, чтобы их лица немного приблизились друг к другу, так, чтобы до ушей Ингрид следующие слова не долетели. — «Всегда забавно наблюдать, как из меланхоличной тени ты резко превращается в вспышку света, братец. Особенно когда беседа касается... деликатных тем. Ты весь сжимаешься, будто тебя самого тронули в неположенном месте, хоть твоего лица и не видно. Это невыразимо забавно. Прямо лабораторный образец смущения». — сказано это было тихо, только для Сплендора.
Офф поднялся, выпустил брата из своего захвата и немного отошёл, поправляя рубашку, повернулся к Ингрид, и его тон снова стал легким.
«Подумай над моим предложением, человек, разбрасываться щедрыми предложениями от демонов, довольно не практично. А я, пожалуй, не буду больше мешать вашему... бумажному самолетостроению». — Он сделал изящный, прощальный жест рукой. — «Удачи с вашими воздушными флотилиями».
Сделав это последнее замечание, он на этот раз вышел через дверь, оставив за собой не низкий смех, а тяжелую, наэлектризованную тишину. Он бросил в комнату семя сомнения, новую, более сложную игру. Его предложение «светской беседы» висело в воздухе, а его последний взгляд на Сплендора ясно давал понять: он будет наслаждаться каждой секундой их неловкости, наблюдая, как младший брат пытается балансировать между дружбой, долгом и внезапно проснувшейся... ревностью? Спроси его об этом прямо, и Сплендор, конечно, бы все отрицал. Но отрицал бы он это и перед самим собой?
Сплендор медленно выдохнул и обернулся к Ингрид. Ему потребовалось всё его самообладание, чтобы снова стать тем «Спленди», который мог предложить ей бумажный самолетик, пока его разум разрывался между гневом, смущением и необходимостью защищать её от этой новой, изощренной формы атаки, где главным оружием была не пошлость, а тонкое, разъедающее сомнение.
_____________________________
Сплендору удалось уговорить Ингрид выйти во внутренний двор. Воздух был холодным, но не колючим, а свежим, наполненным запахом хвои и свежего, искрящегося снега.
Венецом их «экспедиции» стал большой бумажный самолет, плод инженерного гения Сплендормена. Не просто сложенный лист, а сложная конструкция с широкими крыльями и стабилизаторами, которую он собрал с помощью своих черных «векторов» прямо на ее глазах.
Первый запуск был волшебным. Самолет, подхваченный легким ветерком, плавно взмыл, описал в бледно-багровом небе широкую дугу и бесшумно приземлился на мягкий сугроб в дальнем конце сада.
«Получилось!» — воскликнула Ингрид, и ее голос прозвучал непривычно звонко в зимней тишине. Она побежала за ним, снег хрустел под сапогами, а по щекам, наконец, забил румянец. Но силы, подточенные бессонницей, быстро иссякли. Пробежав всего несколько метров, она замедлила шаг, затем вовсе остановилась, тяжело дыша.
Она подошла к каменной скамье, смахнула с нее снег рукой в толстой перчатке и опустилась на холодный камень, откинув голову на спинку. Не было разочарования, лишь тихая, приятная истома.
Сплендормен, наблюдавший за ней с мягкой улыбкой, подошел, поднял самолет. Его черные векторы материализовались на мгновение, чтобы стряхнуть с бумажных крыльев снежную крошку. Он не сел рядом, а опустился на корточки перед ней, оперевшись одной рукой в белой перчатке на сиденье скамьи, совсем рядом с ее бедром, но не касаясь. Он поймал ее рассеянный взгляд, устремленный в сторону леса за оградой.
«Ты устала», — констатировал он.
Ингрид медленно перевела на него взгляд. Да, она устала. Но впервые за долгое время — приятно, по-доброму. Она не ответила, лишь слабо улыбнулась и снова посмотрела вдаль. Девушка не думала ни о чем: не о прошлом, не о будущем, наслаждалась моментом и в этом была странная, хрупкая благодать.
Сплендормен последовал за ее взглядом. Ему тоже было хорошо в этом молчаливом общении. Рядом с ней он чувствовал себя не демоном-логистом, не шестеренкой в машине отца, а просто... собой. Тем, кто может запускать бумажные самолеты и находить в этом тихую радость.