Глава 33. Третий этаж
Перед сном Ингрид заварила себе чай. Не простой, а особую смесь, которую ей вручил Сплендормен накануне, с тихой, ободряющей улыбкой. Небольшой холщовый мешочек, туго набитый сушеными травами, пах землей, медом и чем-то горьковатым.
«Чтобы тени не бродили у порога твоего сна», — сказал он тогда, и его слова прозвучали как самое настоящее заклинание.
Она была рада подарку — знаку дружбы и заботы в этом странном месте. Но горьковатый привкус оставался не только от чая. Как бы крепко она ни уснула, утро неизменно встречало ее в одной и той же комнате. В ее комнате.
Персональное помещение — вот что выделяло ее среди прочих слуг. Тени ютились в отдаленном, южном крыле усадьбы, по четыре человека в комнате на двухъярусных железных койках. У нее же была своя клетушка. И все же, сравнивая ее с уютным, живым хаосом комнаты Сплендора или безмятежным величием парадных залов, а уж тем более со своей светлой комнаткой в сгоревшем доме, Ингрид не могла не признать: помещение было мрачным. Ингрид будет права, если не брать в расчёт то, что тут она на правах подопечной демона и служанки... чей статус висел в воздухе, неопределенный и зыбкий.
Каждое утро она просыпалась в этой скромной, тусклой комнате с темно-серыми обоями в вертикальную полоску. Ее взгляд скользил по знакомым предметам: кованая железная кровать с неожиданно толстым и приятным матрасом, невысокое зеркало, прислоненное к полу, комод с ее скромным гардеробом. И одна отдельная полка. Ее «богатство».
Там лежали вещи-потеряшки. Безделушки, некогда принадлежавшие тем, чьи души теперь служили тут же, в усадьбе, бестелесными тенями, не помнящими самих себя. Потрепанная кукла, тусклая брошь, чехол от очков, пару перчаток, заколки, футляр помады, запонки, прищепки для галстука, лента на волосы, несколько пожелтевших писем с чужими именами... и детская книжка Элизы. Ингрид коллекционировала их, тихо гадая, какая из теней могла бы владеть той или иной вещью. Она понимала, что сама создала себе якорь печали, но поднять руку и выбросить эти обломки чужих жизней казалось ей кощунством. А еще... еще она ловила себя на глупой, романтичной мысли: если в конце концов и ее постигнет та же участь, если от нее ничего не останется, то эти забытые вещицы станут хоть каким-то доказательством её существования, хранящим крупицу памяти о ней, если, конечно, не избавятся от них окончательно.
В это утро, оглядывая свое «богатство», она поймала себя на другом желании — желании украсить свое жилище. Мысль выпросить у Хозяина старый, ненужный ковер из кладовой, чтобы постелить его у кровати, а возможно, еще один — чтобы повесить на стену. Или высокую напольную лампу, чтобы заполнить пустоту и прогнать угнетающий полумрак. С этими смутными надеждами она оделась в свою привычную форму горничной и туго заплела волосы в косу.
Чай Сплендормена сделал свое дело — уснула она быстро, сон был глубоким и крепким, без привычных кошмаров. Но глубинное беспокойство, то, что сидело где-то в подкорке, никуда не ушло. Оно ждало своего часа.
Утром её ждал сюрприз. Дом был пуст. Завтрак прошел в полном одиночестве. Даже заданий ей выдали меньше, а урок с мистером Бэгитом пролетел гладко и незаметно. В ее распоряжении внезапно оказалась большая часть дня. И вся усадьба.
Одна из Теней, мелькнув в коридоре, шипящим шепотом сообщила, что Слендермен «погрузился в лес для аудита границ». Трендермен, по его же словам, уехал закупать «ткани или артефакты». Сплендормен задержался на задании по логистике. Об Оффендере и вовсе не было ни слуху ни духу — видимо, погряз в своих темных делишках, где угодно, но лишь бы не здесь с ней в доме.
Сначала Ингрид пыталась занять себя привычными делами: перечитала несколько страниц ботанического атласа, подшила оторвавшуюся тесьму на фартуке, даже с упорством отчаяния попробовала повторить глиф «тихого пути», который показывал Спленди. Но скука была упрямой и грызущей. Одиночество, обычно давящее, сегодня стало просто... пустым. Беспросветным.
В конце концов, она сдалась и вышла из своей каморки, бесцельно бродя по знакомым, будто вымершим коридорам первого этажа. Ноги сами понесли ее вверх по лестнице, на третий этаж. Ей четко было сказано когда-то, что посещение этой территории разрешено только в сопровождении одного из безликих, но со временем, особенно после того как Сплендормен практически выдал ей вербальное разрешение бывать в его комнате, правило стало скорее символичным.
Коридор третьего этажа был иным. Если нижние этажи дышали подавляющим величием, то здесь обитала иная, более личная и оттого более тревожная тишина. Он был длинным и прямым, словно клинок, отсекающий частную жизнь обитателей от посторонних глаз. Стены, обитые темными обоями, интересно, как здесь любят вертикальную полосочку, почти не отражали свет, вбирая его в себя, как впитывает влагу сухая земля.
В чёрных резных деревянных рамах висели картины, завешанные плотной тёмной тканью, для Ингрид оставалось загадкой, что изображено на холстах. Причудливой формы бра из черного кованого железа, в чашах которых мерцали не пламя или электричество, а заточенные в хрустальные сферы бледные огоньки — застывшие духи света, обреченные на вечное горение. Их сияние было холодным, фосфоресцирующим, оно не столько освещало, сколько подчеркивало глубину теней, ложившихся в углах и под карнизами.
Воздух был неподвижным и прохладным, пахнущим старым деревом, воском и едва уловимым, но стойким ароматом — смесью сухих трав, пыльного пергамента и чего-то еще, металлического и холодного, словно привкус крови на языке после случайного прикусывания. Пол был вымощен массивными досками тёмного дерева, отполированными до матового блеска бесчисленными шагами, но теперь молчавшими. Гулко отдавался в этой тишине лишь собственный пульс в ушах.
По обеим сторонам, словно часовые, стояли двери. Почти все они были идентичны — высокие, двустворчатые панели из того же черного дуба, с массивными бронзовыми ручками в виде закрученных спиралей, напоминавших застывшие вихри. Над каждой дверью в каменном карнизе был высечен номер, но не цифрами, а сложными, угловатыми рунами, которые Ингрид не могла прочесть. Это были двери гостевых покоев — безупречные, безличные и молчаливые, готовые принять высокородного гостя или десятилетиями стоять запечатанными.
Но среди этого строгого однообразия, как драгоценные камни в черной оправе, выделялись четыре портала. Они не были выше или шире, но их величие исходило не из размеров, а из едва уловимого послания, запечатленного в материи.
Двери братьев были лишены номеров. Вместо них в центре верхней панели каждой двери был вырезан уникальный геральдический символ, отлитый из темной, почти черненой бронзы, сливавшейся с деревом, но все же проступавшей при определенном угле падения света.
Ингрид, бродя по коридору, могла лишь догадываться, какой символ кому принадлежит. Она знала только две двери наверняка.
Дверь Сплендормена была единственной, кто нарушала суровую эстетику. На том месте, где у других братьев был бронзовый символ, в дереве была вырезана изящная, удивительно живая птица. Она не была геральдическим знаком — это была настоящая птица в полете, один ее контур, вырезанный рукой мастера (или, кто знает, может быть, самого Сплендора в далеком детстве). Ее крыло было распахнуто, а клюв повернут так, будто она смотрела в окно в конце коридора. Эта дверь не говорила о власти или статусе. Она шептала о свободе и о чем-то хрупком, что берегут за этой древесиной. Ингрид узнавала ее всегда.
Из остальных она с уверенностью могла опознать лишь дверь Оффендермена. Не по символу — тот был для нее загадкой, — а по памяти. Те дни, когда они со Сплендором пытались его проучить, навсегда врезалась в ее память, и расположение его комнаты относительно комнаты Спленди стало для нее ориентиром. Она помнила, какая именно дверь вела в его апартаменты, но сейчас, глядя на нее, не могла бы с уверенностью назвать бронзовый символ на ней.
Две других величественных двери, лишенных номеров, оставались для нее загадкой.
И все же, замерев у двери друга, Ингрид почувствовала гадливое чувство неправильности. Он разрешал приходить, когда вздумается. Но когда его не было... Войти внутрь в его отсутствие казалось ей непозволительным пользованием его добротой. Она надеялась найти утешение в знакомом, уютном беспорядке, но понимала — главной частью этого беспорядка был он сам. Без него комната превращалась просто в склад хрупких вещей.
Не решаясь переступить порог, она прошла дальше по коридору и устроилась на широком деревянном подоконнике в его конце, поджав ноги. Отсюда открывался вид, от которого на мгновение перехватывало дух. Стеклянный купол оранжереи сверкал под багровым небом, заснеженные поля за каменной оградой утопали в белизне, а дальше, как стена, стоял высокий, черный, словно вырезанный из угля, сосновый лес. Снег, как ни странно, был здесь таким же белым и пушистым, как в мире людей, и ей каждый раз казалось, что это не застывшая вода, а мягкая пуховая перина.
Но вскоре взгляд ее вернулся с пейзажа внутрь, к ряду немых дверей. И началась тихая, внутренняя игра.
Комната Спленди была его отражением — убежищем, полным хрупких, личных вещей.
Комната Слендермена... Наверное, стерильный кабинет, где даже воздух был упорядочен. Или мрачное логово с черными фасадами книжных шкафов. Она слышала, что Старший брат любит читать, но что таится в его личной библиотеке — никому не ведомо. Лезть в его покои? Для её подруг, этот факт бы звучал как призыв к исследованию, но Ингрид тут точно бы зарубила этот энтузиазм и авантюру, ещё чего, лезть в личные покои к своему хозяину и самому страшному безликому во всём доме. Это звучало как призыв к самоубийству. Лучше уж сразу попросить его снести ей голову.
Комната Трендермена, должна быть похожа на гардеробную эксцентричного императора — взрыв бархата, шелка и зеркал. Наверняка, там полно вещей из человеческого мира, украшений, модных гравюр. Трендер точно не упускал ни одной модной колонки оттуда, Ингрид, почему-то была в этом уверена.
А комната Оффендера... Она уже бывала там, во время той нелепой операции. Она запомнилась своей практичностью и грубоватой эстетикой: те же темные обои, но с бордовым подтоном, темный пол, диваны, обитые бордовым вельветом, огромная, непропорционально большая кровать с грудой подушек и массивным изголовьем. Все выглядело прилично, пока не начинаешь вглядываться в детали и не улавливаешь дурманящий аромат афродизиаков, исходящий от изящной этажерки неподалеку от рабочего стола.
Она смутно улыбнулась своим мыслям и стала водить пальцем по шероховатой поверхности подоконника, выводя невидимые узоры. Она была так поглощена этим занятием, что совершенно отключилась от мира, не услышав бесшумных шагов, приближающихся по лестнице.
_____________________________
Оффендермен возвращался домой в прекрасном расположении духа, принесенным из портового квартала одного города. Общество одной весьма сговорчивой и не обремененной моралью особы помогло развеяться и снять накопившееся напряжение. Он поднимался по лестнице, намереваясь прямиком отправиться в свои покои, чтобы сменить одежду, как вдруг замер.
В конце коридора, в луче бледного зимнего света, падающего из окна, сидела Ингрид. Она была повернута к нему профилем, совершенно беззащитная и погруженная в свои мысли. Ее пальчик медленно водил по дереву, а взгляд был устремлен в никуда. Картина была на удивленно... живописной. Юная девушка в простом платье горничной, задумавшаяся у окна в пустынном коридоре мрачного особняка. Почти готическая зарисовка.
На его безгубом «лице» появилась ухмылка. Вот так сюрприз. Все остальные отсутствуют. Дом в их распоряжении. Слуги не посмеют помешать.
Каковы его планы? Откровенно говоря, никаких конкретных. Ему было... интересно. Интересно, что она тут делает и о чём так сильно размышляет, что не замечает его появления. И да, черт побери, ему было лестно поймать ее в такой момент уединения. Возможно, это шанс. Не для соблазнения — нет, эта яхта, как он понял, уплыла в иные воды, пока на ее горизонте маячит его младший брат, который как верный пёс бегает рядом и пытается огрызаться. Но для... чего-то другого. Для разговора? Для того, чтобы немного позлить ее, подразнить? Чтобы встряхнуть этот день, который грозил превратиться в скучную рутину?
_____________________________
Он бесшумно ступил в коридор, дав своей тени опередить себя и скользнуть по стенам. Он остановился на почтительном расстоянии, сложив руки за спиной в позе, на удивление, светской и непринужденной.
«О, мышь на третьем этаже, — произнес он, и его голос прозвучал непривычно вежливо, почти учтиво, нарушая тишину мягким баритоном. — Какая неожиданная встреча, приятно представиться, я кот».
Ингрид вздрогнула так, что чуть не слетела с подоконника. Она резко обернулась, и ее глаза расширились от ужаса и неожиданности. Быть пойманной на, по сути, запретном этаже, одной, без чего-либо сопровождения и Оффендером, наверное, не самый лучший расклад.
«О, мистер Оффендер, извините, что не заметила сразу, я уже ухожу, я всего на секунду задумалась!», — выдавила она, чувствуя, как жар стыда заливает ее щеки, а ладони предательски потеют, попыталась таким детским способом проигнорировать вопрос и ретироваться из ситуации.
Белая, безглазая маска Оффендера казалась сейчас воплощением всего самого жуткого и непредсказуемого в этом доме. А эта улыбка... эти длинные, острые клыки, которые так контрастировали с его изысканными манерами и бархатным голосом.
«И весьма поэтично у вас это получается, — парировал он, его тон оставался легким, почти дружелюбным. Он сделал несколько неторопливых шагов вперед, его взгляд скользнул по ее лицу, а затем по стеклу окна. — Вид, конечно, располагает к меланхолии. Болезнено-богровое небо, спящий лес... Прямо просится под кисть художника-романтика». Он остановился в паре шагов, склонив голову набок. «Не помешал?»
Ингрид молча покачала головой, сжимая в руках складки платья. Его вежливость была неестественной и оттого еще более пугающей. Любопытство никогда не приводило её ни к чему хорошему, особенно в этом доме, пора бы уже запомнить, Ингрид.
«Что ж, прекрасно, — он улыбнулся, и на сей раз в улыбке проскользнула привычная искорка насмешки. — Знаете, я как раз размышлял о нашей недавней беседе. О том самом предложении... начать все заново. С чистого листа, так сказать». Он жестом очертил в воздухе круг. «И вижу вас здесь, в самом сердце наших личных владений. Не могу не отметить некую... иронию судьбы. Или, быть может, знак?»
Он сделал еще один шаг, и теперь от него потянуло знакомым шлейфом — дорогие духи, табак и что-то еще, терпкое, чуждое, принесенное с улицы.
«Вы выглядите задумчивой, — продолжил он, и его голос слегка понизился, став более интимным. — Право, даже я, при всем моем цинизме, могу проявить участие. Не давит ли на вас одиночество в этих стенах? Ведь дом сегодня подозрительно пуст». Он кивнул в сторону ряда величественных дверей. «И, если не ошибаюсь, ваш взгляд был прикован именно к ним. К нашим скромным обителям. Небось, гадаете, что же скрывается за остальными дверями? Две то вы уже приоткрыли для своего любопытства...» Последние слова были сказаны в театральной обиде.
Ингрид потупила взгляд. Он угадал, и его проницательность заставляла ее съеживаться.
«Не стоит смущаться, — его голос стал сладковато-ядовитым, маска учтивости начала трещать по швам, обнажая привычную насмешку. — Любопытство — не порок. Это... топливо, для ума, для воображения. Гораздо интереснее чревоугодия или простой лени. Так о чем же вы размышляли ?» Он наклонился чуть ближе, сократив дистанцию до интимной. Его шепот стал низким, обволакивающим, как дым. «Чья дверь манила ваше воображение больше других?»
«Я... я просто хотела посмотреть с высоты... и уже ухожу», — выдохнула она, в этот раз она ответила уже на ранее озвученный вопрос, чтобы защититься от более щекотливого.
Оффендер мягко вздохнул, с легкой, почти отеческой снисходительностью покачав головой.
«Вид, бесспорно, захватывающий. Но знаешь, самые интригующие перспективы в этом доме редко открываются с оконных проемов». Его взгляд скользнул по ряду глухих дверей. «Впрочем, я понимаю... общество моего брата, несомненно, куда комфортнее для неспешных бесед. Он создает такое... безопасное пространство вокруг себя».
Он сделал паузу, позволяя этим словам мягко растечься в воздухе. Ингрид почувствовала, как по щекам разливается краска. В его словах не было грубости, но сквозила какая-то снисходительная жалость, будто он сожалел о ее ограниченном выборе.
«Не говорите о нем таким тоном! — вырвалось у нее, и в голосе впервые прозвучала не робость, а вспышка искренней обиды. — Сплендор — настоящий друг! И вам негоже так... так свысока отзываться о собственном брате!»
Смелость, вспыхнувшая на секунду, тут же угасла, когда она увидела, что его выражение не изменилось — «К..Кажется, я потеряла счет времени, — выдавила она, и голос прозвучал фальшиво даже в ее собственных ушах. — Мне нужно на кухню. Поварам требуется помощь». Да, этой глупостью она решила спасти себя, если уж она начала этот нелепый фарс, придется довести его до конца.
На лице демона появилась тень забавного любопытства.
Именно тогда он поднял руку. Движение было плавным, почти невесомым. Указательный палец не спеша приблизился к ее лицу, не с целью ударить, а будто желая просто указать на что-то, обратить внимание. Он остановился в сантиметре от ее пылающей кожи, не касаясь ее, лишь обозначив вторжение в ее личное пространство.
«Какая трогательная преданность, — его голос стал тише, приобрел оттенок задумчивости. — Так искренне защищать кого-то... Это редкое качество для людей, особенно на таких невыгодных условиях, что сейчас у вас, мисс Ингрид».
Его палец все еще витал в воздухе, а его присутствие, его терпкий, сложный аромат, смесь дорогого табака, кожи и чего-то неуловимого, окутывал ее, вызывая противную слабость в коленях и смутную, стыдную тяжесть внизу живота. Это было отвратительно, путало мысли и напрягало всё естество, любой её ответ либо выглядел смешным, либо совсем не существенным, совсем, как раньше, когда она выбиралась в город и имела возможность говорить со взрослыми на рынке.
Оффендер, казалось, читал ее как открытую книгу. Его взгляд, скользящий по ее замершему лицу, говорил, что он видит и страх, и это непроизвольное физическое смятение.
«Знаешь, — продолжил он, его шепот был обволакивающе мягким, — даже самые светлые натуры скрывают свои тайны. Мой брат — не исключение. Просто его тени... он предпочитает запирать их в музыке и старых чертежах». Подсыпать яду он не мог, если Ингрид взяла смелость ему отвечать, он просто ну не может не подыгрывать дальше! Неужели, эта игра начала быть веселой не за счёт бурной реакции его младшего брата, а из-за хоть каких-то ответных действий мыши?
Он наконец опустил руку.
«Возможно, однажды тебе станет интересно узнать, что скрывается за другими фасадами, — его голос снова стал обычным, светским, но в нем вибрировала скрытая угроза. — Некоторые истины куда увлекательнее самых смелых догадок».
Сделав паузу, он наконец отступил на шаг, даря ей глоток свободы. Его легкая улыбка говорила, что он прекрасно осознает оставленный им беспорядок в ее душе.
«Но не сейчас, — произнес он, с вежливой отстраненностью кивая в сторону лестницы. — Тебе, кажется, нужно было по делам. Не стоит задерживаться».
Ингрид, не в силах вынести этот взгляд еще секунду, рванула прочь. Ее щеки горели, в висках стучало, а внутри было пусто и тревожно. Он не сказал ничего прямого, не совершил ни одного резкого движения, но оставил ощущение, будто бережно, почти хирургически, вскрыл что-то сокровенное и уязвимое в ней.
Демон позволил этому жалкому отступлению случиться. Он добился своего — выманил ее из раковины, спровоцировал реакцию. Но в глубине души он ожидал чего-то более... осязаемого. Надеялся, что мышь проявит когти, а не эта унылая тактика бегства, но не без хороших новостей, прозвучал первый яростный и самостоятельный писк, правда, от давления пальца. Но тактика закидать оппонента нелепыми отговорками и, пятясь, уползти в безопасную щель работала безотказно, лишь против сытого и пресыщенного хищника, чье внимание уже начало рассеиваться, а в подсознании мерцала старательная осторожность — тень гнева Хозяина Леса, не терпящего излишних драм в своих владениях.
Оффендер проводил ее взглядом, и его улыбка медленно таяла, сменяясь холодной, аналитической задумчивостью. Да, это было... информативно и совсем немного забавно. Приятно чувство от того, что ты просто витиеватыми словами заставил краснеть, сжиматься и упролщать чужую душу, было бы приятнее, если бы дух и характер Ингрид был куда более пружинествм, чем... таким мягким и податливым....
«Что ж, Спленди, — беззвучно прошептал он в пустоту коридора, — посмотрим, насколько прочен твой уютный мирок, построенный из бумаги и тихих мелодий».
_____________________________
Сплендормен вернулся последним, когда багровые сумерки уже полностью поглотили небо. Его высокая фигура в дверном проеме казалась особенно уставшей, а безупречный цилиндр был слегка сдвинут — верный признак дня, проведенного не в физическом труде, а в изматывающих переговорах с неподатливой магией порталов и коварными лазейками в контрактах.
Ингрид, поджидавшая его в прихожей с чайником, мгновенно отметила его состояние. Собственное смятение от дневной стычки с Оффендером отступило перед искренним участием.
«Ты как?» — тихо спросила она, подходя.
Он медленно повернул к ней голову. «В пределах допустимого, — прозвучал его ровный голос, но в нем чувствовалась усталость, похожая на густой туман. — Логистика — это не только схемы. Иногда это чужие просчеты, которые приходится раскладывать по полочкам».
Он снял цилиндр, и его «взгляд» скользнул по ней, задерживаясь на лишнюю секунду. «А с тобой? Ты будто на иголках».
Ингрид едва не подавилась собственным дыханием. Он, как всегда, заметил всё. Она чувствовала себя перекрученной пружиной, и любая неосторожность могла сорвать ее с места.
«Так, паук... — выпалила она, глядя в пол. — На потолке. Большой. Я просто... я их не люблю». Ложь обожгла язык. Мысль пересказать тот разговор — эти сладкие ядовитые намёки, палец застывший в сантиметре от кожи, эти «тени», которые Офф приписывал самому Спленди, — была невыносима. Слишком грязно, слишком стыдно.
Сплендормен на мгновение замер, словно сканируя пространство, но его собственное изнеможение помешало ему уловить фальшь. «Ясно, — просто сказал он. — Велю Теням проверить углы».
«Я принесла чай, — поспешно перевела она тему, протягивая кружку. — Чтобы ты отдохнул».
Он кивнул с безмолвной благодарностью. «Спасибо. Пойдем».
Войдя в его комнату — тот самый островок спокойствия и тихого хаоса, — Ингрид поставила чай на стол. Сплендормен снял сюртук, аккуратно повесил его, и его движения были замедленными, механическими. Он будто все еще был погружен в свои мысли.
«Прости, я... пропах дорогой и остаточной магией, — произнес он, его голос был глухим от усталости. — Мне нужно пять минут, чтобы прийти в себя. Если не хочешь ждать...» Он не закончил фразу, просто махнул рукой в сторону полок с книгами, предлагая ей занять себя, и направился в соседнюю комнату.
Вскоре донесся ровный шум воды.
Ингрид застыла на месте. Звук воды. Мужчина в душе. И она, одна, в его спальне... Щеки пылали. Глупо, нелепо, но сегодняшние игры Оффендера исказили её восприятие, окрасив простую бытовую сцену в неприличные тона.
Она не могла оставаться.
Она стремительно выскользнула из комнаты. Что делать? Чем занять себя? Взгляд упал на чайник в ее руках. Да, именно.
Она быстро приготовила еще два чая — для Слендермена и Трендермена. Кабинет Слендермена стал глотком свежего воздуха. Безупречный порядок, ни пылинки, только стопки документов и тихий скрип пера. Здесь все было ясно, предсказуемо, безопасно. Никаких двусмысленностей.
«Для вас, сэр», — сказала она, ставя чашку на край стола.
Слендермен поднял на нее свой безликий взгляд. «Неожиданно. Благодарю, мисс Палест». Его ровный, лишенный эмоций голос был почти утешителен.
Затем она зашла к Трендермену, который что-то увлеченно шил. Он отвлекся на секунду, поблагодарил с легкой театральностью и снова погрузился в работу.
Выполнив миссию, Ингрид с очищенной совестью вернулась к комнате Сплендормена. Она постучала.
«Войди», — раздался его голос из-за двери.
Он сидел в кресле, уже в свежей рубашке. Он смотрел на нее с тихим, немым вопросом.
«Я... отнесла чай твоим братьям», — объяснила она, чувствуя, как предательский румянец снова заливает лицо.
Сплендормен молча смотрел на нее несколько секунд. Он видел ее внезапное исчезновение, ее легкую панику, ее попытку занять себя. Он не понимал причин, но чувствовал последствия. Что-то случилось. Что-то, о чем она не хочет говорить. И он, уставший и ценящий их тихое общение, не стал давить.
«Это было очень мило с твоей стороны, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала теплая, усталая благодарность. Он указал на второе кресло. — Садись. Расскажи, как прошел твой день. Кроме пауков».
Ингрид села, с облегчением принимая предложение. Она не расскажет ему об Оффендере. Не сегодня. Но она может разделить с ним тишину, выпить чай и, возможно, в его спокойном присутствии изгнать из головы эхо ядовитых слов и несостоявшихся прикосновений. А он, в свою очередь, сможет отдохнуть от тяжелого дня в компании единственного существа в этом доме, которое не требовало от него ничего, кроме простого дружеского участия.