Глава 31. Перестройка
Слендермен утомлен работой, дополнительной нагрузкой по: расследованию тайны печати Ингрид, вероломному проникновению демонов-волков, подрывание его авторитета кражей одного из чертежей голема, относительно, недавнее происшествие с капканом и Ингрид.
Одновременно, со всех сторон и каждую секунду времени проблемы решили всплывать и растягивали внутренние ресурсы старшего безликого, словно пытаясь разорвать на части. Ещё немного — и размеренный стук его когтя по столу превратится в похоронный марш, отмечающий кончину очередной крупицы его терпения.
_____________________________
Это мрачное зрелище не могло остаться незамеченным. Когда сам Хозяин Леса начинал угасать, словно свеча на сквозняке, это значило лишь одно — дела шли из рук вон плохо. И хотя разгребать завалы своих проблем ему предстояло в одиночку, остальные обитатели усадьбы не могли просто стоять в стороне, наблюдая, как его железная воля начинает ржаветь.
Трендермен, чуткий к любым изменениям в настроении семьи и чаще других сталкивавшийся со Слендером вне рабочего графика, был возмущён этим откровенным упадком духа старшего брата. Он не мог этого допустить.
Собрав в своих покоях Оффендера, Сплендора и затерявшуюся среди них Ингрид, он вынес на суд идею: устроить для Слендера нечто вроде приятного форс-мажора. Встряхнуть его, поднять боевой дух и — что было главной, но не озвученной целью — слегка ослабить ту удавку тотального контроля, что с каждым днем затягивалась туже не только на нём, но и на всех остальных.
«Спасибо, папенька, за твой „подарок"», — с горькой иронией пронеслось у Трендера в голове, пока он излагал план. Ингрид, стоявшая в стороне, уже давно уловила эти не то чтобы тёплые нотки в отношении братьев к своему отцу. От осознания, что значительная часть груза на плечах Хозяина лежала и по её, Ингрид, вине, у неё похолодели пальцы, а ладони стали влажными от стыда и волнения.
Речь шла не о банальной уборке, а о точечном, хирургическом вмешательстве в саму операционную среду Слендермена. Целью было не отвлечь его, а вернуть ему главный ресурс — возможность думать без постоянного, разъедающего фонового шума.
Пока Слендермен был погружён в искусственно созданный кризис в логистике, они приступили к работе. Трендермен и Оффендер встроили в структуру кабинета редкий резонансный сплав, «Поющий Камень», который рассеивал низкочастотный гул магических вибраций, исходящих от леса и сотен активных контрактов. Сплендормен вырастил в углу «Сердцевину Безмолвия» — тёмный, бархатистый бутон, чья медленная пульсация мягко притягивала взгляд и помогала собрать рассеивающееся внимание.
Роль Ингрид оказалась ключевой. Под руководством Трендера она провела лёгкий, но точный аудит архива. Не переставляя ничего кардинально, она сгруппировала свитки по текущим кризисам, отодвинула в тень закрытые дела и оставила на видном месте простой кожаный блокнот для пометок — инструмент, призванный принять на себя часть ментального груза. Она не делала его работу; она расчищала для неё пространство.
Когда Слендермен вернулся, он не увидел перемен — он ощутил их. Воздух в кабинете был ясен и неподвижен. Его взгляд, скользнув по логично организованным стопкам документов и новому блокноту, не нашёл привычных раздражителей. Он сел, и его перо легло на бумагу твёрдо и уверенно. Впервые за долгие недели его первой мыслью был не поиск очередной проблемы, а ясный план её решения.
Он не произнёс ни слова благодарности. Но в идеальной тишине кабинета, в безупречном порядке на столе, он получил то, в чём нуждался больше всего — функциональную передышку.
_____________________________
Тем же вечером, за ужином, в воздухе витала непривычная лёгкость. Слендермен, сохраняя свою обычную сдержанность, тем не менее, излучал собранность и ясность, контрастирующие с недавней измождённостью. Тишина за столом была не гнетущей, а скорее задумчивой, и он нарушил её, обратившись к братьям.
«Работа в кабинете... была выполнена на неожиданно высоком уровне, — произнёс он, его безликий взгляд скользнул по Трендеру, затем по Оффендеру и Сплендору. — Это... было эффективно. Благодарю».
Слова прозвучали сухо, по-канцелярски, но для них, знавших его столетия, это была настоящая ода признательности. Он всегда забывал, что может не просто полагаться на братьев, но и что иногда — ему это необходимо.
Трендермен, сидевший с видом изящного заговорщика, лишь слегка склонил голову, принимая благодарность как должное. Однако он не упустил момента прояснить ситуацию.
«Рад, что оценил, братец, — произнёс он, играя краем салфетки. — Впрочем, стоит отметить, что логистикой документов и... эстетической настройкой пространства занималась наша общая подопечная. Ингрид».
Взгляд Слендермена на миг задержался на это заговорщике. Он кивнул, мысленно отметив этот факт, но не стал развивать тему далее. Присутствие человека за их общим столом всё ещё оставалось немыслимым нарушением его правил.
_____________________________
В это время на кухне, за отдельным столом, Ингрид допивала свой ужин в компании затихающих звуков — повара заканчивали свою работу, перешёптываясь и убирая посуду.
Её мысли были далеко.
Она вспоминала тот день в лесу: холод металла на запястье, всепоглощающий стыд и страх, а затем — его появление. Как он высвободил её, и как его отчитал — строго, холодно, но без жестокости. «Практически по-отечески...» — пронеслось у неё в голове. А может, так и должны вести себя взрослые, несущие ответственность? Она всё чаще ловила в его поведении, в его решениях и жестах, особенно по отношению к братьям, эту странную, чуткую, почти отцовскую ноту. Это казалось ей одновременно невероятно трогательным и почему-то глубоко грустным.
Она улавливала обрывки их отношений с Отцом — тень чего-то тёмного и тяжёлого, что навсегда осталось в прошлом, но продолжало отбрасывать длинную тень на настоящее. У неё не было отца, и ей было сложно представить идеал, но отцы её подруг были... иными. Немного грубыми, немногословными, но определённо желавшими своим семьям добра. Здесь же, в этих стенах, она чувствовала лишь призрак чего-то холодного, чудовищного и безразличного, что навсегда искалечило тех, кого она теперь, с кем работала. И понимала, что эта старая рана, невидимая и неозвученная, влияла на них всех куда сильнее, чем она могла предположить.