Глава 8. Скрипы в темноте и безмолвные вопросы
Рабочие будни Ингрид слились в череду монотонных, выматывающих ритуалов. Подъем в неизменном багровом сумраке. Тяжелое ведро ледяной воды из колодца. Борьба с пылью, которая, казалось, проступала сквозь самые камни этого места. Она двигалась по коридорам осторожно, как мышь, прижимаясь к стенам, стараясь не привлекать внимания.
Ее нервы были натянуты струной. Каждый неожиданный звук заставлял ее вздрагивать. Однажды поздно вечером, когда она возвращалась в свою каморку, резкий скрип раздался прямо над ее головой. Ингрид вскрикнула и прижалась к стене, сердце бешено колотится. Это была просто старая балка, но в ее воображении это мог быть кто угодно, готовый спрыгнуть на нее из темноты, или нечто худшее.
________________________________
Чучела в гостиной стали для нее отдельным испытанием. В полумраке их стеклянные глаза казались живыми, а тени от камина заставляли шевелиться их искривленные рога и лишние конечности. Она старалась убираться там как можно быстрее, чувствуя на себе их немой, недобрый взгляд.
Слендермен в эти дни был поглощен работой. Он практически не появлялся в жилых покоях, проводя время в кабинете или на границе владений. Брешь была залатана — его воля и магия восстановили барьер до прежней, идеальной прочности. Но это не давало ему покоя. Расследование зашло в тупик.
Не было ни следов мощного заклинания, ни взлома, ни даже изящного обхода защиты. Это было похоже на то, как если бы кто-то не пробил стену, а нашел микроскопическую трещину в фундаменте и просочился сквозь нее, не нарушив целостности конструкции. Как ласка в мешок охотника.
Он вернулся к своим фолиантам. Пыльные талмуды по адской геральдике и защитной магии были разложены на его столе. И он нашел ее. Печать. В одном из древнейших трактатов описывался архаичный укрывающий символ, поразительно похожий на тот, что он разглядел на спине Ингрид. Но там же говорилось, что такая печать требует регулярного подновления и огромных затрат силы. Та, что была на девочке, казалась... искаженной. Ослабленной. Будто ее нанесли с ошибкой или она была лишь слабым эхом оригинала.
Он откинулся на спинку кресла, его безликий взгляд был обращен в окно, в сторону багрового леса. От Ингрид по-прежнему не исходило ни малейшей волны магии. Его собственный контракт надежно блокировал ее скромный дар. Наблюдая за ней мельком — как она пугливо шарахалась от Теней, как медленно и неловко справлялась с самыми простыми задачами, — он все больше убеждался: она не могла быть агентом или магом под прикрытием. Она была... случайностью. Но случайности такого масштаба не случаются просто так.
Мысль, отточенная и холодная, сформировалась в его сознании. Разгадка кроется не в ней самой, а в ее происхождении. Фамилия «Палест» ничего ему не говорила. Ни в одной из известных ему демонических или магических родословных. Но мир людей обширен, и их тихие, скрытные роды иногда хранили странные секреты.
Он поймал себя на мысли, которую обычно тщательно фильтровал, ибо она означала признание в некомпетентности и дополнительные расходы. Ему нужно было связаться с внешними агентами. С наемной гильдией, специализирующейся на добыче информации в мире людей. Разузнать о ее семье. О ее корнях.
Впервые за долгое время он действовал не как палач или судья, а как следователь. И объект его расследования сейчас, по всей вероятности, трясясь от страха, мыла пол в двух комнатах от него, даже не подозревая, что ее судьба теперь зависит от того, что найдут анонимные шпионы в далеком, чужом для него мире людей.
________________________________
С каждым днем Ингрид все пристальнее наблюдала за Слугами-Тенями. Они были везде — безмолвные, полупрозрачные фигуры в ливреях, чьи стертые лица не выражали ничего. Сначала она думала, что они просто автоматы, лишенные воли. Но постепенно стала замечать детали.
Они не сталкивались друг с другом, их движения были выверенными, но не механическими. Иногда двое из них замирали напротив друг друга на несколько мгновений, и в воздухе висела странная, напряженная тишина. Казалось, между ними проходил беззвучный диалог, обмен мыслями, недоступный для посторонних. Ингрид ловила себя на мысли: «Кто они? Что с ними случилось? И ждет ли меня такая же участь?» Мысль о том, чтобы навсегда превратиться в такое же безликое, послушное эхо, заставляла ее кровь стынуть в жилах.
Ей все еще было трудно поверить, где она находится. Воспоминания о школьных уроках «Духовного распознавания» всплывали в памяти обрывками. Сестра Хельга, сжав губы, рассказывала о классификации нечисти: низшие бесы, искусители, могущественные демоны-лорды... Их учили, что все они — исчадия ада, гнусные и отвратительные, и единственный путь — очищение огнем или молитвой.
Реальность оказалась куда сложнее и страшнее. Безликие не были отвратительны. Они были... чужды. Их сила и абсолютная власть над этим местом пугали не внешним уродством, а своей неоспоримостью, холодной, как гранитная глыба. Они были самой тканью этого мира, его законом и судьей. И против такой силы все молитвы и уроки казались детским лепетом.
Единственным светлым пятном, единственным, кто нарушал эту леденящую картину, оставался Сплендормен. Их случайные встречи в коридорах стали для нее глотком воздуха. Он мог молча кивнуть ей, его «взгляд» казался менее пустым, чем у других. Иногда он шепотом спрашивал, как ее растения, и в его голосе слышалось искреннее участие. Остальные братья оставались призраками на периферии ее мира. Слендер — далеким, недосягаемым владыкой. Оффендер — скользящей в тенях угрозой.
Однажды, когда Ингрид мыла посуду в служебной раковине, она почувствовала на себе тяжелый взгляд. Оборачиваясь, она застыла: в дверном проеме кухни стоял Оффендермен. Его высокая фигура в сером плаще загораживала свет, а кривая линия рта была скрыта тенью от широких полей шляпы. Он не двигался, просто наблюдал. От него не исходило явной враждебности, лишь холодное, аналитическое любопытство, словно он изучал странное насекомое, случайно заползшее в его владения. Ингрид не дышала, пока он не развернулся и не ушел так же бесшумно, как и появился.
Это наблюдение привело ее к другому открытию. Оказывается, обитатели усадьбы питались. Не только ей одной приходилось есть. Иногда братья собирались за огромным обеденным столом в главном зале, но не каждый день. Чаще пищу — обычную, привычную для нее: тушеные овощи, крупы, хлеб, а иногда и мясо — относили в их личные покои. Демоны, как выяснилось, соблюдали некий подобие рациона.
Сама Ингрид питалась в крошечной, каменной комнатке для прислуги вместе с Тенями. Еда, которую ей приносили, была странной смесью знакомого и чужеродного. Рядом с куском черного хлеба и миской похлебки мог лежать тонкий ломтик мяса странного, лилового оттенка, испускавший легкое свечение.
Однажды, когда она с сомнением разглядывала такой кусок, к ее столу подошла одна из Теней. Эта была чуть менее размытой, чем другие, и в ее безликой маске угадывались черты, напоминавшие когда-то живую женщину. И что поразительнее всего — она заговорила. Голос был глухим, шелестящим, словно доносящимся из-под толщи земли.
— «Ешь. Не бойся. Это не опасно. Поможет... выжить здесь».
Ингрид смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Это был первый раз, когда одна из Теней обратилась к ней напрямую.
— «А... а что это?» — прошептала она.
—«Пища этого мира, — последовал безжизненный ответ. — Твое тело должно привыкнуть. Иначе ты не выдержишь».
Тень отвернулась и растворилась в полумраке, оставив Ингрид наедине с тарелкой и тревожными мыслями. Она медленно поднесла ко рту кусок того странного мяса. Оно было безвкусным, но после него по телу разливалось странное, согревающее тепло. Она понимала — с каждым таким куском, с каждым днем, проведенным здесь, она все глубже увязает в этой реальности, все дальше отдаляясь от мира, который когда-то называла своим. Она не просто выживала. Она медленно, неотвратимо менялась.
Жизнь Ингрид в стенах этой усадьбы обрела подобие рутины, сквозь которую, как трещины в ледяной корке, пробивались редкие проблески чего-то, отдаленно напоминавшего жизнь.
Ее дни по-прежнему состояли из страха и монотонного труда. Она вздрагивала, когда на нее неожиданно падала тень, и сердце ее бешено колотилось, когда ей приходилось заходить в темный чулан за припасами. Она научилась передвигаться бесшумно, как и ее безмолвные коллеги-Тени, но в отличие от них, ее беззвучие было продиктовано не магией контракта, а все тем же, не затихающим страхом.
Но теперь у нее появилось свое, крошечное тайное дело. В укромном уголке оранжереи, под чутким, но ненавязчивым руководством Сплендормена, она училась ухаживать за растениями. Он показывал ей, как рыхлить почву, не повредив хрупкие корни, как по едва уловимому изменению цвета листа определить, что сон-трава тоскует по покою, а переступню не хватает горечи в почве.
—«Вот видишь, — его голос, всегда тихий, здесь становился почти шепотом, будто он боялся потревожить сами растения, — земля вокруг плакун-травы должна быть всегда чуть влажной. Но не мокрой. Иначе корни сгниют».
Ингрид молча кивала, впитывая каждое слово. Она наблюдала за его движениями — длинные, костяные пальцы в белых перчатках обращались с ростками с такой бережностью, какой она никогда не видела даже у самых заботливых людей. Потом он отступал, давая ей место, и она, с замиранием сердца, повторяла его действия. И в эти мгновения, пачкая руки землей, она чувствовала не страх, а странное, глубокое спокойствие. Это копошение в земле, эта простая, созидательная работа стала для нее островком нормальности в море безумия, тихой молитвой, в которой не было слов, но была надежда.
Их случайные встречи в коридорах постепенно переросли в нечто большее. Они стали чаще общаться. Сначала это были лишь короткие вопросы о делах, потом — застенчивые рассказы Сплендормена о том, какую новую книгу он нашел в библиотеке. Ингрид все еще говорила тихо и сбивчиво, но в его присутствии ком в горле разжимался, позволяя словам выходить наружу.
Однажды вечером, когда Ингрид протирала пыль с резного камина в гостиной, Сплендормен неслышно вошел в зал. Он постоял в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу, а затем, набравшись смелости, произнес: «Я... я подумал... Может, сыграем? В карты. В «дурака». Если тебе нечего делать, конечно»
Ингрид вздрогнула и обернулась. Предложение азартной игры в этом мрачном месте прозвучало настолько нелепо и неожиданно, что она на мгновение растерялась. Но застенчивая надежда в его позе и тоска по любому, даже самому простому, развлечению перевесили.
—«Я... я не умею», — смущенно призналась она, опуская глаза.
—«Я научу! — его голос прозвучал с неожиданной живостью, и он поспешно достал из стола колоду с пожелтевшими, золочеными краями. — Это совсем не сложно».
Они устроились на полу у камина, отбрасывающего на них тревожные, пляшущие тени. Сплендормен терпеливо объяснял правила, а Ингрид, сначала робко, а потом все смелее, начала вникать. Скоро она уже обдумывала ходы, ища пути для победы. На ее бледном, уставшем лице впервые за долгое время появилось выражение сосредоточенности, а не страха.
Они не заметили, как в комнату вошел Оффендермен. Он остановился в дверях, скрестив руки на груди, его серая шляпа скрывала выражение его «лица», но кривая линия рта была растянута в своей привычной, застывшей ухмылке. Он молча наблюдал за ними, словно зритель в театре, оценивающий нелепую пьесу.
Ингрид заметила его лишь тогда, когда он бесшумно подошел сзади и склонился к ее уху. Его голос прозвучал тихим, шипящим шепотом, от которого по спине побежали мурашки:
— «Сбей его трефового валета. У него на руках нет козырей».
Инстинкт сработал быстрее мысли. Не глядя на него, не в силах вымолвить ни слова, Ингрид послушно протянула руку и сделала именно так, как он сказал. Сплендормен, сидевший напротив, лишь печально вздохнул и положил свои карты на стол.
Оффендермен выпрямился и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из зала, оставив после себя леденящий холод и горькое послевкусие от маленькой, одержанной с его помощью победы. Радость от игры испарилась, сменившись знакомым, гнетущим чувством. Но даже это не могло полностью стереть память о том коротком часе, когда она, просто сидя на полу, смеялась над проигрышем и радовалась выигрышу, как обычная девушка где-то в далеком, забытом мире.