Глава 7. Карты, чучела и призраки клиентов
Звук удаляющихся шагов — ровных, тяжелых, лишенных суеты — странным образом успокоил ее. Они напомнили отголоски прошлой жизни: стук каблуков учительницы по школьному коридору. Ирония судьбы. Всего несколько дней назад этот звук заставлял ее внутренне сжиматься. Теперь же в нем была какая-то извращенная приятность. Ей больше не нужно было волноваться о невыученных уроках, о насмешках одноклассников, о переживающем взгляде матери. Все эти заботы показались такими мелкими, такими далекими, словно их стерло мощной волной.
Но вместе с облегчением пришла и горькая обида. Таким чудовищным, насильственным способом она была лишена не только дома, но и будущего. Права на образование, на выбор пути... Всего, к чему она хоть как-то готовилась. Она любила рисовать, погружаться в исторические хроники, читать романы, где герои сами решали свою судьбу. Да, в последнее время учеба давалась тяжело, но это не значило, что она хотела все бросить. Особенно вот так — в грязи, крови и страхе, променяв школьную форму на ливрею служанки в аду.
Сравнение хозяина с учительницей натолкнуло на вторую, неожиданную мысль. Он был строг, холоден, неумолим. Но он не был жестоким. Его действия, какими бы леденящими они ни были, подчинялись логике — порядку, бизнесу, безопасности. В школе же учителя, прикрываясь «благой целью», нередко предавались личным обидам. Колкие замечания о «недалеком уме», удары линейкой по пальцам, унизительные прозвища — все это подавалось под соусом заботы о их будущем. Здесь, в этом мрачном месте, от нее не требовали невозможного. Пока что ей давали задачи по силам. Это была своя странная, извращенная форма... справедливости.
Собрав волю в кулак, Ингрид поднялась, вылила грязную воду в канализационный сток в углу и поставила ведро на место. Физический труд, как ни странно, немного успокоил разум, дав рукам занятие, пока душа приходила в себя. Но туман в голове не рассеивался.
Тени-горничные не появились с новыми заданиями. Решив воспользоваться моментом, Ингрид осторожно двинулась дальше по нижнему этажу, стараясь запомнить его планировку. Она застыла в дверном проеме, ведущем в гостиную.
Помещение было огромным, но дышало не официозом кабинета, а чем-то иным. Высокие окна были скрыты плотными бархатными шторами цвета старой крови. Стены украшали те же темно-зеленые обои в полоску, но здесь они казались менее давящими. В центре стояли массивные диваны и кресла, обтянутые бархатной тканью, вокруг низкого столика из черного дерева. На открытой полке у стены лежали колода игральных карт с позолотой по краям и несколько костяных кубиков.
Ее взгляд скользнул по стенам. Чучела животных — не оленей или кабанов, а существ с слишком большим количеством глаз или искривленных рогов — смотрели на нее стеклянными глазами. Между ними висели старинные картины в тяжелых рамах, изображавшие абстрактные вихри тьмы и багровые всполохи. А в углу, на отдельной подставке, висел странный круг, сплетенный из черного дерева и кости. В его красный, пульсирующий словно живой, центр было воткнуто шесть длинных игл с перьями на концах. Перья были разных цветов — от вороньего черного до ядовито-лилового.
Это была не комната для ожидания клиентов. Это была комната для их времяпрепровождения. Личное пространство обитателей усадьбы.
И тут Ингрид впервые задумалась не об абстрактных «демонах», а о конкретных посетителях. Какими они должны быть? Какие существа могли играть в карты, разглядывать эти пугающие картины и чьи трофеи украшали стены?
Она поспешно отступила из гостиной, чувствуя себя еще более чужой и неуместной. Этот дом был не просто строением. Он был живым организмом со своими ритуалами, своей эстетикой и своими, чуждыми ей, обитателями. И она, Ингрид, была здесь всего лишь пылинкой, занесенной случайным сквозняком и застрявшей в паутине.
Ингрид вздрогнула, услышав за спиной тихий шорох. Она резко обернулась, сердце на мгновение замерло в груди. Позади неё, в коридоре, стоял Сплендормен. Его высокая, худая фигура казалась менее грозной, чем у брата, но от этого внезапность его появления была ничуть не менее пугающей.
—«Прошу прощения, — его голос донесся до нее, мягкий, с легким шелестящим призвуком, словно ветерок перебирает страницы старой книги. В нем не было ледяной твердости Слендера и ядовитых ноток Оффендера. — Я не хотел вас напугать»
Ингрид, все еще прижимая руку к груди, где бешено колотилось сердце, смогла выдохнуть. Впервые за этот бесконечный день она почувствовала не страх, а странное облегчение при виде одного из них. Его цилиндр был чуть сдвинут, а в белых перчатках он держал небольшую книгу в кожаном переплете.
—«Ничего... все в порядке» ,— слова сами выпрыгнули из неё.
—«Как вы? — спросил он, сделав шаг вперед. Его «взгляд», казалось, с сочувствием скользнул по ее лицу, застывшему в маске усталости. — Это... должно быть, очень тяжело. Оказаться здесь, в таких обстоятельствах».
Его слова были простыми, но для Ингрид, изголодавшейся по хоть какому-то человеческому — или около того — участию, они прозвучали как бальзам.
—«Да, вы правы..., — сказала она, и в этот раз в ее голосе прозвучала тень настоящей уверенности. — Спасибо, что не забываете о своем обещании».
—«Я помню, — кивнул Сплендормен. — И я все еще намерен вам помогать, насколько это в моих силах. Но... — он сделал небольшую паузу, и его «выражение лица», казалось, помрачнело, — контракт со старшим братом — это нерушимо. Я не могу его оспорить или разорвать. Его воля, скрепленная печатью, — закон в этих стенах».
—«Я понимаю, — тихо ответила Ингрид. В ее голове промелькнул образ Слендермена — не как чудовища, а как строгого, но последовательного управителя. — Здесь есть свои порядки. Я должна их соблюдать. Я справлюсь».
Она сказала это скорее для того, чтобы убедить себя. Но, произнося эти слова вслух, глядя на сочувствующую — насколько это было возможно — маску Сплендормена, она и сама начала в них верить. Пусть ее мир сузился до ведра и тряпки, пусть ее дар был закован в лед, но она была жива.
Сплендормен слегка покачал головой, и его белые перчатки сжали книгу чуть сильнее. Он на секунду задумался, будто взвешивая что-то. —«Я живу на третьем этаже. Дверь моей комнаты... ты ее сразу узнаешь. И ты всегда можешь войти, если что-то понадобится. Без всяких зазрений»
Это простое предложение, и особенно обращение на «ты», прозвучавшее так естественно и по-дружески, стало для Ингрид первым по-настоящему теплым лучом в этом ледяном месте. У нее появилось убежище.
Повертев в руках книгу, Сплэндермен нерешительно предложил:
—«Может, пройдемся? Территория внутри стены не так уж и велика, но воздух... он здесь другой. Я могу показать тебе сад. И... кое-что еще»
Ингрид, с облегчением ухватившись за возможность вырваться из гнетущих коридоров, кивнула.
—«Да, пожалуйста. Я бы с радостью»
Они вышли через тяжелую дубовую дверь, украшенную коваными шипами. Воздух снаружи был тяжелым и влажным, пахнущим влажной землей, гниющими листьями и чем-то сладковато-приторным. Ингрид впервые смогла по-настоящему разглядеть усадьбу. Она вздымалась к багровому небу черным, неестественно вытянутым вверх силуэтом. Стены из темного, отполированного временем и непогодой камня были прорезаны узкими, словно бойницы, окнами. Фасад украшали чудовищные горгульи с вытянутыми шеями и пустыми глазницами, взиравшие на внутреннюю территорию. Казалось, весь дом был одним огромным, замершим существом.
Сплэндермен повел ее по заросшей каменной тропе.
—«Первый этаж — общие зоны: кухня, кладовые, наша гостиная, — его голос, тихий и мягкий, казался еще более беззащитным на фоне этого каменного исполина. Ингрид поймала себя на мысли, что он напоминает ей юношу из городской библиотеки — такого же тихого, вежливого, старающегося никому не мешать. Но реальность возвращала ее жестоко: его рост был так велик, что макушкой она едва доставала ему до груди, а чтобы встретиться с его «взглядом», приходилось сильно запрокидывать голову, видя вмятины на месте глаз и темноту, зиявшую в глубине его аккуратно очерченного рта, когда он говорил.
— Второй — кабинеты, библиотека, мастерские. Третий... наши личные покои. Подвал и чердак... туда лучше не соваться»
Территория за домом была хаотичным нагромождением запустения и странных объектов. Они прошли мимо полуразрушенного каменного сарая, где хранился садовый инвентарь, и Ингрид мельком заметила уходящий вниз, наглухо запертый тяжелой решеткой спуск в подвал — от него веяло таким леденящим холодом, что она поежилась.
Затем они подошли к оранжерее — огромному сооружению из стекла и черного металла. Внутри буйствовала жизнь, но жизнь чужеродная и пугающая. Ядовито-яркие цветы испускали дурманящий аромат, плотоядные растения медленно поводили щупальцами, а с ветвей стекала липкая, похожая на кровь, смола. Это была владения Оффендера.
— «А это... мое», — Сплендормен робко указал на крошечный, затерянный в тени оранжереи уголок. Несколько жалких, чахлых ростков пытались выжить в иссушенной почве. Одно растение с бледно-голубыми, почти прозрачными цветами поникло, словно в тоске. Рядом лежали его садовые инструменты — опрятные, но явно редко используемые. Контраст с буйством брата был разительным и по-своему трагичным.
— «Здесь когда-то был пруд, — тихо сказал Сплендормен, отводя ее к заросшему диким кустарником уголку, где в кованой каменной чаше чернела стоячая вода. — Но теперь... место не любит чужих рук »
Они постояли в молчании. Для Ингрид это тихое запустение было куда приятнее вычурного сада Оффендера. Оно было настоящим. Грустным, но своим.
— «Спасибо, — тихо сказала она. — За прогулку. И... за то, что показал»
Он кивнул, и в его позе читалось понимание. Эта короткая прогулка не изменила ее положения. Но она напомнила, что даже в сердце тьмы есть разные оттенки. И что у нее теперь есть дверь, в которую можно постучать. И это было больше, чем она могла надеяться несколькими часами ранее.
Сплендормен замер, наблюдая за буйством красок и форм в оранжерее старшего брата. Его собственная, худая и высокая фигура, казалась еще более хрупкой на фоне этого агрессивного великолепия. Ингрид поймала на себе его «взгляд» — две темные впадины, казалось, с тоской скользили по мясистым лепесткам и ядовитым шипам. Видимо, он завидовал. Не самой силе, а возможности творить что-то столь же яркое и жизнеспособное, пусть и искаженное.
Ингрид воспользовалась паузой, чтобы разглядеть его получше. Он так сильно отличался от леденящего Слендера и ядовитого Оффендера. Что заставляло его быть столь... добрым? В этом доме, пропитанном холодной прагматикой и жестокостью, его сострадание казалось чудом, таким же хрупким, как его собственные чахлые ростки.
Набравшись смелости, она тихо спросила:
— »А что это ты выращиваешь?»
Сплендормен вздрогнул, словно вернувшись из далеких мыслей. Он повернулся к ней, и его «рот» изогнулся в подобии слабой, печальной улыбки.
— «О... это. — Он сделал несколько шагов к своему жалкому уголку и опустился на корточки, его длинные пальцы в белых перчатках бережно коснулись земли у основания самого большого ростка с бледно-голубыми, почти прозрачными цветами.
— Это — лунная слеза. — Его голос стал еще тише, почти шепотом, полным нежности. — Говорят, она питается не водой, а тишиной и покоем. А это... — он указал на крошечный кустик с серебристыми листьями, — ...пыльник забвения. Он должен поглощать дурные воспоминания... но, кажется, на этой почве ему не выжить»
Он провел рукой над своими жалкими грядками, и в его жесте читалась такая глубокая, безнадежная нежность, что у Ингрид сжалось сердце.
— «Я пытаюсь выращивать то, что может... утешить. Или дать надежду. Или просто быть красивым, не причиняя боли. — Он горько вздохнул, глядя на свой увядающий садик. — Но магия братьев... она слишком сильна. Их воля, их страсти отравляют землю. А моя... моя слишком слаба, чтобы им противостоять. Иногда мне кажется, что я пытаюсь разжечь костер во время урагана».
Он поднялся, смахнув с перчаток несуществующую пыль.
— «Они считают это глупостью. Слендер — непрактичной тратой ресурсов. Оффендер — скучным и бессмысленным. — Он посмотрел на Ингрид, и в темноте его глазниц, казалось, теплилась искра чего-то неугасимого. — Но если я перестану пытаться... тогда в этом доме не останется ничего, кроме тьмы и порядка. И я стану его частью. Окончательно».
Ингрид смотрела на него, и внезапная ясность осенила ее. Его доброта была не слабостью. Она была тихим, упрямым бунтом. Единственной формой сопротивления, доступной ему в этом мире. И в своей отчаянной попытке вырастить что-то светлое в самом сердце тьмы, он был, возможно, самым сильным из них всех.
Сплэндермен замолк, его взгляд снова ушел в сторону буйной оранжереи Оффендера, но теперь в его позе читалась не зависть, а глубокая, выстраданная усталость.
— «Знаешь, — его голос прозвучал еще тише, словно он боялся, что само воздух разнесет его признание, — я иногда ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы они... просто остановились. Хотя бы ненадолго. Слендер... он видит лишь контракты, риски, баланс сил. Он как часовой механизм, но я вижу, как тиканье этих шестеренок изнашивает его изнутри. Он забывает, что кроме сделок, есть еще... просто тишина».
Он обернулся, и его «взгляд» встретился с Ингрид.
— «А Оффендер... он прячется за своими насмешками и пороками. Он как раскаленный уголь — обжигает всех вокруг, но внутри, я уверен, он просто хочет, чтобы его жару нашли... уютным. Они оба заперты в ролях, которые сами же и отлили для себя из стали долга и цинизма. И я... — он горько усмехнулся, — я не могу их освободить. Я и сам не обрел никакой мудрости. Я просто... чувствую их боль. И свою. И от этого становится еще тяжелее дышать».
Ингрид слушала, затаив дыхание. В ее сознании с грохотом рухнула еще одна стена, отделявшая мир «монстров» от мира людей. Внешность, сила, магия — все это было лишь декорацией. Под ней скрывались все те же знакомые демоны: одиночество, усталость от бесконечной гонки, тоска по простому человеческому теплу и понимание собственного бессилия что-либо изменить.
— «Прости меня! Я чрезмерно растрогался при таком благодарном слушателе, я уверен, у тебя самой куча тяжёлых чувств и мыслей накопилось, а тут и я ещё... Извини, не правильно с моей стороны так делать...» — Безликий тут же пустился в густые извинения. Он не хотел ещё сильнее давить на девушку.
Ингрид поспешно сообщила, что её не задело и в некотором роде рада откровениям сейчас.
Ее взгляд скользнул по мрачным, устремленным в багровое небо стенам усадьбы. Этот дом... разве он был виноват? Нет. Он был лишь зеркалом, отражающим внутренний ландшафт своих обитателей. Таким же холодным, строгим и безупречным, как Слендер. Таким же вычурным, неестественным и ядовитым, как сад Оффендера. И таким же заброшенным и тоскливым, как уголок Сплендормена.
Дом не был тюрьмой. Он был продолжением их своих обитателей. И, возможно, именно поэтому попытка Сплендора вырастить здесь что-то хрупкое и живое была не просто бунтом, а самой отчаянной и чистой молитвой, на которую он был способен.
Ингрид не нашла слов. Любая фраза казалась ей убогой и кощунственной перед лицом такой тоски. Ее собственный страх сжался в тугой, болезненный комок под ребрами, но в его молчаливой агонии она с ужасом узнала отголосок собственного отчаяния. Их миры разделяла бездна, но тяжесть, тянувшая ко дну, была одной и той же — всепоглощающее одиночество.
Спустя долгую минуту, выдержать которую стало невыносимо, Ингрид заставила себя нарушить тишину. Ей нужно было за что-то ухватиться. За любой смысл, за любую, даже самую призрачную, возможность не дать сознанию погрузиться в окончательный мрак.
— «Я... я могла бы... помогать, — ее собственный голос прозвучал хрипло и неестественно тихо. Она кивнула на его чахлые ростки. — С ними. Если... если ты покажешь, как».
Внутри не было ни расчета, ни корысти — лишь слепая, отчаянная потребность найти островок в этом море ужаса. Эти жалкие растения были единственным, что хоть отдаленно напоминало что-то живое и беззащитное, что-то, что не вселяло в нее леденящий ужас. Ухаживать за ними — значило вернуть себе крошечную иллюзию контроля, притворяться, что она еще может что-то созидать, а не только выживать.
Сплендормен медленно повернул к ней голову. Темные впадины его глаз, казалось, вглядывались в нее с немым вопросом.
— «Ты... не должна, — его голос прозвучал приглушенно. — Они требуют терпения. А его... здесь у всех в дефиците».
— «Мне... некуда больше его деть»— честно выдохнула Ингрид, и в этих словах была горькая правда. Вся ее энергия уходила на то, чтобы не сойти с ума. Любое простое, монотонное действие было спасением.
Он смотрел на нее еще мгновение, а затем его «рот» дрогнул, складываясь в печальную, но искреннюю улыбку. Он не видел скрытых мотивов — он видел лишь жест, который сам бы на ее месте не смог не совершить.
—«Хорошо, — прошептал он. — Это... Лунная Слеза. — Его белая перчатка бережно коснулась бледно-голубого цветка. — Она не любит суеты. И прямого взгляда. Поливать ее нужно водой, в которой отстаивались светлые камни... если такие найдутся. А это — Пыльник Забвения. — Он указал на серебристый кустик. — Говорят, он впитывает тревогу. Но чтобы он зацвел... нужна тишина в душе. А ее... — он горько усмехнулся, — ...здесь никто не может дать».
Он выпрямился, и его взгляд снова скользнул по буйным джунглям Оффендера.
—«Я пытаюсь вырастить то, чего этому дому не хватает. Тишины. Покоя. Прощения. Но почва здесь отравлена амбициями и цинизмом. Иногда мне кажется, я просто рою яму в воде».
Ингрид слушала, и ее страх на мгновение отступил, уступив место острому, почти физическому чувству жалости — к нему, к этим растениям, к самой себе. Она не искала аптечку. Она искала союзника в безумии. И, кажется, нашла его в самом неожиданном месте — в тени оранжереи, рядом с демоном, который, как и она, пытался вырастить что-то прекрасное на выжженной земле.
—«Хорошо, — прошептал он, и в его голосе послышалось облегчение. — Вот это... — его белая перчатка указала на растение с мясистыми, темно-зелеными листьями, — плакун-трава. Ее сок затягивает раны. Не магией, а... ускоряет то, что и так должно случиться. Но собирать его можно только в полнолуние, иначе он теряет силу».
Он перевел руку на невысокий кустик с мелкими фиолетовыми цветами.
—«А это — сон-трава. Если растереть ее бутон и вдохнуть аромат, он приносит спокойствие. Не сон, а именно... покой. Без сновидений. Но ею нельзя злоупотреблять — может потянуть в забытье, из которого трудно вернуться».
—«А вон тот, с колючками, — он кивнул в сторону неприметного растения с сероватыми листьями, — переступень. Горький, противный на вкус, но его отвар снимает жар и лихорадку. Даже ту, что вызвана... не совсем естественными причинами».
Ингрид слушала, и впервые за эти дни в ее душе шевельнулось нечто похожее на надежду. Это были не абстрактные «магические» растения, а настоящие, живые существа со своими свойствами и потребностями. Они требовали знаний, терпения, ухода — всего того, что она могла понять и чему могла научиться.
Он говорил не как маг или демон, а как разочарованный ученый, чьи опыты раз за разом дают сбой из-за внешних обстоятельств. Ингрид смотрела на его скромные грядки, и ее страх на мгновение отступил, уступив место чему-то новому — острому, щемящему интересу. Возможно, здесь, среди этих полезных, но таких уязвимых растений, она сможет найти не только спасение, но и свое место. Пусть крошечное, пусть хрупкое — но свое.
—«А... а где брать то, что им нужно? — тихо спросила она, наконец находя в себе силы задать практический вопрос. — Росу... или камни для воды? Им же нужна... обычная земля? Или вода?»
Сплендормен покачал головой, и в его жесте читалась та же усталая покорность, что и в голосе.
—«Вода из колодца во дворе... она годится только для переступня. Он вынослив. А для других... — он вздохнул, — ...нужна дождевая вода. Я собираю ее в каменные чаши, что стоят у восточной стены. Но дожди здесь редки, и не всегда... благоприятны. Иногда они оставляют на листьях ожоги».
Он указал на почву в своих грядках.
—«Землю я беру из-под старых елей на краю территории. Она менее пропитана... влиянием дома. Но ее не так много. И ее нужно просеивать от корней и камней. Камни для Вечернего шёпота... — он горько усмехнулся, — ...идеально подходят те, что остаются после того, как Слендер... завершает свою работу. Они впитывают тишину. Но брать их... неприятно».
Ингрид кивнула, стараясь запомнить каждую деталь. Это был не просто уход за растениями. Это был квест на выживание в миниатюре: найти чистые ресурсы в отравленном мире.
—«А сон-трава? — прошептала она. — Ей что-то особенное нужно?»
—«Ей нужен покой, — ответил Сплендормен. — Не только тишина, а... отсутствие злых мыслей. Поэтому она лучше всего растет здесь, в самом углу, подальше от всего. Но даже этого мало. — Он потрогал бледный бутон. — Она чахнет. Как и все, что не может питаться болью или гордыней».
В его словах не было жалобы. Была лишь констатация печального факта: он пытался вести хозяйство, противоречащее самой природе этого места. Ингрид смотрела на его худые, беспомощные в белых перчатках пальцы, и ее охватило странное чувство — смесь жалости и решимости. Возможно, ее собственная неприспособленность, ее «слабость» была тем, что могло помочь этим росткам. Ведь она тоже не умела питаться болью. Может, в этом было ее преимущество?