Глава 6. Горечь от пыли.
Комната, в которую ее поместили, была крошечной по меркам усадьбы, но для Ингрид — роскошной после домашней тесноты. Железная кровать с тонким матрасом, дубовый шкаф, крохотный столик и дверь, ведущая в собственную ванную с работающим, к ее удивлению, водопроводом. Это была не милость, а прагматизм: содержать работника в чистоте выгоднее.
Аскетичная строгость комнаты давила ледяным спокойствием, заставляя душу сжиматься от тоски по дому. Всего несколько минут назад она поставила подпись под договором, не в силах разобрать его условия. Сознание отказывалось воспринимать строки, расписывающие её новую зависимость — перед глазами стояла лишь устрашающая фигура демона, чьё молчаливое ожидание выжигало всё, кроме животного инстинкта подчинения.
Ингрид опустилась на холодную кровать, не чувствуя тела. В глазах, широко распахнутых от пережитого ужаса, отражалась вся бездонность её отчаяния.
Разум цеплялся за обрывки мыслей, пытаясь осознать невообразимое:
то, что она заключила договор с демоном и по церковным канонам, которые преподавали в школе, очернила душу; её изгнали с позором из родного города, оставив мать в смертельной опасности; теперь за ней будут наблюдать безликие тени, выясняя, как смертной удалось проникнуть в запретные владения... А те приглушённые крики из чащи... Сердце подсказывало — это последние вопли её преследователей, навсегда оставшихся в этом проклятом лесу.
Перед сном она обнаружила на кровати аккуратно сложенную одежду. Форма горничной. Простое платье из темно-серой шерсти, без единого намека на украшение, с длинными рукавами и высоким воротником. Спереди — клеенчатый фартук грубой выделки, способный отталкивать воду и грязь. Все это пахло чужим потом, щелочным мылом и тоской.
Завтра надев его, Ингрид почувствует, как что-то ещё стирается из её жизни. Скорее всего, это возможность каким-то образом вернуть всё назад...
Перед тем как погасить свет, она мельком видела их в коридоре — Слуг-Теней. Бледные, полупрозрачные фигуры в таких же, как у нее, ливреях, с лицами, стертыми в безликие маски. Они скользили бесшумно, не глядя по сторонам, не общаясь. Они игнорировали ее с таким совершенным безразличием, что это было почти больнее, чем ненависть. Позже она обязательно должна была спросить, кто они. Но не сейчас. Сейчас ее миром был страх и тяжелая ткань ночного платья, натирает кожу.
Этот день оказался неподъёмным грузом для одной человеческой души. Ингрид лежала неподвижно, уставившись в стену невидящим взглядом. Если это сон, — упрямо твердил измученный разум, — то самый яркий и чудовищно детализированный в моей жизни. Если это сон — он достоин отдельной главы.
Она продолжала этот бессмысленный торг с самой собой, отчаянно пытаясь отгородиться от реальности стеной отрицания. Но реальность настойчиво напоминала о себе: пальцы судорожно впивались в одеяло, кожа ощущала ледяную сырость комнаты, а на спине, точно раскалённое клеймо, пульсировала печать.
И тогда иллюзия рушилась, возвращая её в кошмар. По щеке скатилась единственная, обжигающе густая слеза. Она была горячее, чем жар исходящий от печати. Ингрид поняла: сон не придёт. Нельзя уснуть, когда уже находишься внутри кошмара.
_____________________
Рассвета не случилось. За окном замер тот же неестественный багровый сумрак, словно время остановилось, словно вчерашний день и не заканчивался. Ночь прошла в тревожном полусне — Ингрид металась между короткими провалами в забытье и резкими пробуждениями, каждый раз с новым всхлипом осознавая, что кошмар продолжается. Этот порочный круг из страха и изнеможения растянулся на всю нескончаемую, кроваво-тёмную ночь.
Она поднялась, механически переоделась в приготовленное с вечера платье. И замерла в ожидании. Ожидании чего угодно — приговора, чуда, нового удара судьбы. В минуты давящей тишины сознание вновь и вновь возвращалось к вчерашнему дню, бессильно пытаясь осмыслить, как за несколько часов её жизнь переломилась и вывернулась наизнанку. Ещё вчера её главными тревогами были выбор пути: стать художником-иллюстратором или посвятить себя изучению магии, развивать дар к земной стихии. Эти муки выбора теперь казались такими бессмысленными — и такими бесконечно далёкими, такими недостижимо желанными, словно глядеть на них через застеклённую бездну.
Звук открывающейся двери. В проеме, заполняя его собой, стоял Хозяин дома.
Он не вошел. Он просто был там, его безликая маска обращена к ней. Холодный ужас, знакомый и острый, впился ей в горло.
— «У нас с вами много дел, — его голос был ровным, без следов сна или усталости. — Ваши обязанности начинаются».
Он не ждал ответа, развернулся и пошел по коридору. Ингрид, наспех поправив волосы, бросилась за ним, едва успевая за его длинными шагами.
— «Вы будете поддерживать порядок на нижних этажах, — он говорил, не оборачиваясь, его слова отдавались эхом в пустых залах. — Прихожая, гостиная, коридоры. Кухня — в дальнем крыле, туда вам хода нет. Пыль — ваш приоритет. Инвентарь хранится в кладовой под лестницей. Воду для мытья полов набирайте из колодца во дворе. Для личных нужд используйте уборную для прислуги в восточном крыле. Не отклоняйтесь от маршрута».
Он остановился у массивной двери, ведущей в прихожую, где все и началось.
—«Нарушение правил считается нарушением контракта. Последствия — на наше усмотрение».
С этими словами он оставил ее одну в звенящей тишине громадного зала. Ни «удачи», ни «приступайте». Просто констатация факта.
Темп дня задан. Тишина оказалась приятной, впервые за столько времени.
Ингрид пребывала в полной прострации. Её ожидания, сформированные годами школьной муштры, разбились о суровую реальность. Уроки «Духовного распознавания» и назидательная литература живописали демонов исчадиями ада, воплощением порока, с которыми герои — непременно благочестивые и мужественные — сражались не на жизнь, а на смерть. Контакты с нечистой силой изображались как нечто порочное, ведущее к неминуемому разложению и гибели.
А здесь... всё было до абсурда буднично. Столкновение с демоническим миром оказалось лишено какого бы то ни было пафоса или мистического ужаса. Оно больше напоминало выговор от сестры Мии за невыученные молитвы — досадно, унизительно, но до боли знакомо и привычно. Она чувствовала себя не героиней библейского сюжета, а нерадивой ученицей, получившей наряд за проступок: оттереть свою же грязь с пола в прихожей.
Эта оглушающая обыденность происходящего смущала и обескураживала её сильнее, чем любое сверхъестественное видение. Ни она, ни кто-либо из её знакомых не могли похвастаться опытом общения с демонами, и потому у неё не было ориентира. Вдруг для них это и впрямь... норма?
_____________________
Работа была тяжелой и монотонной. Тряпки, щетки, ведра с ледяной водой из колодца, от которой немели пальцы. Она вытирала пыль с массивных резных рам, мыла каменные полы, с трудом передвигая тяжелую швабру. И все это время она была не одна.
Слуги-Тени были повсюду. Они мыли окна, чистили камины, переносили какие-то свертки. Но они не сталкивались с ней. Не смотрели на нее. Если их маршруты пересекались, Тень просто замирала, отступала или растворялась в воздухе, чтобы возникнуть снова в нескольких шагах, уже занятая своим делом. Они не просто молчали — они были живым воплощением молчания, механическими куклами, лишенными воли и интереса.
Это безмолвие давило сильнее одиночества. Оно было напоминанием, что она — чужеродный элемент в этом отлаженном аду. Человек среди призраков, живая среди мертвых. И ее собственная, заблокированная контрактом магия, молчала в унисон с ними, оставляя ее наедине с гнетущим гулом тишины и скрипом собственных шагов по бесконечным, темным коридорам.
Вода с ледяной рябью наполняла оцинкованное ведро, и ее шум был единственным звуком в каменной уборной для прислуги. Ингрид смотрела, как темная, почти черная вода медленно поднимается, и чувствовала, как вместе с ней нарастает тяжесть в груди. Не физическая усталость, а та, что сидит глубоко внутри, сжимая сердце в ледяной ком.
Всего день. Всего один день разделял ее от прошлой жизни. От запаха дома, от Лив и Эльзы, от скучных уроков и неопределенности в выборе профессии. Теперь ее мир сузился до серых стен, вечного багрового сумрака за окнами и давящего безмолвия.
Если она и представляла страшные события возможного будущего, то, в основном, срисовывая с литературных произведений и всегда имели четкие рамки: она видела себя признанным магом, сражающимся плечом к плечу с командой из церковного ордена, очищающими от нечисти проклятые земли. Теперь же её битва свелась к единственному противнику — грязи, въевшейся под ногти. И самое пугающее заключалось в том, что это уже не вызывало страха.
Ближе к вечеру — если здесь вообще можно было определить время, ибо багровый день плавно и незаметно перетек в густую, непроглядную тьму, в которой не было ни луны, ни звезд, — к ней бесшумно подошла одна из Теней. Безликая горничная просто указала бледным пальцем на ковер в том самом коридоре, где Ингрид пряталась в шкафу. Ей напомнили о первоначальном задании.
Она принесла ведро и, став на колени, принялась щеткой счищать засохшую грязь со сложного узора ковра. Каждое движение отдавалось эхом в памяти. Вот здесь она споткнулась. Здесь прижалась спиной к дереву, пытаясь слиться с ним. А вот этот темный след — от ее испачканной грязью туфельки, когда она в последний раз рванулась к двери, за которой виделось спасение.
Она методично терла щеткой, стирая следы своего отчаянного бега, своего страха, своей прежней жизни. Грязь поддавалась, но ощущение грязи на душе — нет.
Закончив, она не нашла в себе сил подняться. Ингрид осталась сидеть на коленях, уставившись в одну точку на теперь чистом ковре. Мир вокруг перестал существовать. Остались только призраки вчерашнего дня: лицо подруг и образ мамы из памяти, искаженные яростью лица односельчан, леденящая пустота лица, склонившегося над ней в шкафу...
Ингрид глубоко ушла в себя, что не услышала тяжелых, размеренных шагов. Не почувствовала, как воздух в коридоре сгустился и похолодел.
Хозяин Леса вернулся. Его высокий силуэт замер в арке, его безликий взгляд упал на фигурку, съежившуюся у подножия шкафа. Комочек в серой униформе горничной, беспомощный и потерянный, с пустым ведром и валявшейся рядом щеткой. Картина была довольно ожидаема, с его стороны.
Ингрид вздрогнула, ощутив его присутствие на уровне животного инстинкта. Она медленно подняла голову. Их взгляды встретились — ее, полный немого отчаяния и усталости, и его, бездонный и пустой. Она попыталась встать, чтобы поприветствовать его, как того требовали призрачные остатки приличий, но ноги не слушались, предательски подкашивались. Вместо этого она лишь бессильно, почти по-старчески, глубоко кивнула ему, не в силах вымолвить ни слова.
Безликий смотрел на нее несколько томительно долгих секунд. Он не сказал ни слова. Не упрекнул в безделье, посмотрел на вычищенный ковер в коридоре, молча кивнул, развернулся и ушел вверх по лестнице, его шаги постепенно затихли в глубине второго этажа.
Но впервые за этот долгий день его уход принес Ингрид облегчения. Было странно, до жути некомфортно, но ... ей не вредили, просто оставили здесь... Ингрид ещё несколько минут ещё сидела на месте, но позже поднялась для того, чтобы обновить воду в ведре. Её не оставляло странное, почти ирреальное чувство, будто всё происходящее в этом доме — не более чем кукольный спектакль. Глубинный страх за семью и собственную судьбу никуда не исчез, но к нему добавилось новое, почти детское ощущение: она — словно крошечное семя, случайно выпавшее из зернового мешка. Слишком незначительное, чтобы его искали, слишком беспомощное, чтобы найти дорогу само. И эта двойная потерянность — быть незамеченной и не знать, куда идти — обволакивала душу тяжёлым, безвыходным покровом.