Больнично-палатный
Небо затянуло светло-серыми, почти белыми, как палаты в больницах, тучами. Даже воздух был почти идентичен, такой же морозно-болезненный, с оттенками лекарств и примесью метала. Второй в году снегопад потихоньку усиливался, укрывая мягким пухом холодный пляж. Под босыми ногами хрустел влажный, грязный песок. Грязный не из-за грязи, а из-за красок и подобных изюму мелких камушков, на которые Ликс то и дело натыкался. Угораздило же оказаться у моря в конце октября.
Тем не менее, это радовало. Уж лучше оказаться босиком на пляже, чем в болоте полном гвоздей и арматуры, ведь именно так ощущалось то, что осталось от привычного нам всем мозга цвета бабл-гам. Мягкого и тёплого, сохраняющего наши мысли в тишине и безопасности. Сейчас трудно определить, какая из стадий депрессии и меланхолии постигла Ли, но он точно знает, что с таким состоянием ему лучше поскорее вернуться домой и притвориться спящим.
Медленно ступая, стараясь не угодить в очередную ловушку сознания и импрессивных мыслей, блондин собирает свой творческий инвентарь в небольшую наплечную сумку и берёт холст под руку. Рука сама тянется распустить пучок волос, чтобы и те смогли вдоволь насладиться безветренным пейзажем и слегка промокнуть под усиливающимся снегопадом. Как чудесно жить близь моря.
Белокурый тихо прокручивает ключ в замочной скважине, так, чтобы не разбудить, но как только открывает дверь, то встречается взглядом с облокотившимся на стену в прихожей Джина. Он спросонья забавный, в очках с круглой металлической оправой, накинутым на широкие плечи халатом и взъерошенными волосами. Хван молча проводит того взглядом, тихо вздыхая, когда тот проходит вглубь квартиры. Темновласый не кричит, не ругается, а лишь отклеивается от стены и идёт следом. Ликс взваливает всё на стул, немного мнётся стоя на месте и наконец поворачивается.
В его глазах поселились грусть, вина и отчаяние. Судя по всему, к самому себе. Джинни руки в стороны расставляет приглашая в объятия, и, улыбаясь, говорит: «Ну, иди сюда, моё белоснежное солнышко». Белокурый больше не ждёт ни секунды и, всхлипнув, ныряет в чужие объятия пачкая солью и радугой белую майку, ощущая потрескавшимися губами тёплую мягкую рябь. Цепляется за ткань бархатного халата и жмётся ближе, словно покинутый всеми котёнок. Шепчет одними губами прерывистое: «Прости».
—Ты можешь чувствовать, можешь плакать, можешь показывать эмоции. Можешь просто рассказать о своих переживаниях, поделиться тем, что у тебя на уме. Пожалуйста, не закрывайся. Мы ведь с таким трудом заставили твой цветок зацвести..—мягко целуя в макушку ласково просит, а после поднимает его голову за подбородок.—Не забывай о нём.
—Я попытаюсь,—стирая влагу с щёк и прилипая взглядом к пухлым губам, всё таких же, как при их первой встрече. Хочется поцеловать, смять своими губами, оторвать и оставить себе, чтобы всегда носить с собой и чувствовать тепло. Ощущать бархат ресниц кончиками пальцев, нежность щёк и гладкость кожи на груди и шее. Хочется навсегда заключить в объятия эти крепкие плечи, вечность целовать жилистые руки, любоваться бесконечной глубиной глаз. Хочется всё и сразу. От таких мыслей на лице расцветает румянец.
Брюнет замечает некую обеспокоенность и смущённый взгляд, намертво прилипший к его груди и чувствует, как чужая рука крадётся выше, переползая со спины на плечо, которое так красиво оголил сползший вниз халат. Хван прикусывает губу в ожидании, что же будет дальше и специально ещё больше расслабляется, чтобы если Ликс захочет оттолкнуть его, то это не составило труда. Он крепче прижимает чужое тело к себе и нежно скользит вниз к пояснице, очерчивая контур выпирающей бедренной кости, как бы давая согласие на следующие действия.
И веснушчатый принимает этот знак, продолжая разгуливать по смуглой коже: идеальным плечам, мышцам шеи, проводит кончиком пальца по подбородку и мочке уха, вызывая томный вздох у старшего. После этого он приподнимает голову и украдкой целует адамово яблоко, слегка покусывая кожу.
Джину нравится видеть Ли в позитивном расположении духа, но не нравится ощущение того, что всё это как-то неправильно. Как бы.. не в то время. Впрочем, может оно и к лучшему, ведь наконец оба могут расслабиться и получить неплохую такую разрядку и конскую дозу дофамина. Сексуальная терапия? Хах, может оно и так. Сеанс исповеди двух совершенно разных, но таких родных душ.
Иногда кажется, что провести время с любимым человеком даже лучше, чем с психологом, ведь один залечит сердце, а второй аккуратно подкрутит механизмы мозга. Тогда все печали уйдут, оставив после себя фантомный след, чтобы обязательно вернутся с приходом зимы. Зима само олицетворение меланхолии, со всей этой белизной, сыростью и влагой. Единственная радость–Новый год и Рождество, до которых ещё нужно дожить. У Хёнджина день рождения весной, так что после зимы к сроку выживания прибавляются ещё двадцать дней.
Разгулявшиеся гормоны дают о себе знать всё ярче, когда на смену слегка опошлённым картинкам в голове приходят целые сценарии с подробным описанием и приметками. Снег за окном усиливается, превращаясь в крупные пушистые хлопья, напоминающие осколки облаков. Феликс шагает навстречу, слегка подталкивая того к близь стоящему стулу и надавливает на плечи, усаживая. Симфония из хрустящих снаружи звёзд и тяжелого дыхания Хвана ласкает уши. Халат исчезает где-то во тьме комнаты.
Белокурый действует уверенно, несколько напористо, что не может не вызывать восторг. Он мягко целует чужую шею, сладко причмокивая и довольно улыбаясь глядит сверху, когда ненамеренно оставляет парочку бордовых отметин на ключицах. Тогда брюнет приподнимает майку и, стягивая, отбрасывает в сторону, являя миру (Феликсу) подтянутое тело с красиво выраженным прессом. Они оба любят искусство, и считают тела друг друга достойными места в Лувре, но, увы, оба являются всего-лишь людьми.
Смуглые руки блуждают вдоль молочного позвоночника, пересчитывая рёбра и позвонки. Раз, два, три.. Медовая кожа покрывается испариной, а по спине младшего пробегают мурашки. В комнате становится жарко и темновласый, чудом нащупав пульт от кондиционера, снижает градус. Их губы смыкаются в безумно приятном, слегка горьком, из-за выпитого Хваном кофе и слегка леденящем, из-за съеденых Ликсом мятных леденцов, поцелуе. Хочется курить и собирать звёзды, но кончить от ласок Джина ещё больше.
Не разрывая поцелуй, он берёт чужую руку в свою и спускает ниже, приспуская шорты и стягивая с себя кардиган. Их уста отдаляются и Ли прилипает к джиновому уху, убирая за него отросшие пряди. «Твоя очередь, милый»,—шепчет, обдавая теплом кожу и одобрительно клюёт в щёку. Тот быстро смекает, чего от него ждут и, сжимая, оглаживает ягодицы, медленно разводя бёдра шире. «Как скажешь, котёнок»,—бормочет куда-то в район груди, покусывая алые соски и целуя в сердце, чем вызывает тихий бархатный вздох.
Младший всецело ему доверяет, абсолютно всего себя, что как-никак, да льстит, поэтому он всегда действует аккуратно и трепетно, чтобы и его не разочаровать и в себе не разочароваться. Это уже дело принципа. Хёнджинова рука ловко выдвигает ящик тумбы, легко нащупывая смазку и контрацептив. Все оружия готовы к бою, хах