Мое Проклятие. Книга 3: Черные Сердца

Зима поймала нас в дороге. Хватала меня за волосы и подол юбки, нагло пыталась украсть шарф.

Листолет разрезал морозное небо, и снег тянулся за ним, словно шлейф свадебного платья.

Атмосфера на корабле царила подобающая — серая и напряжённая, сугубо рабочая. Иногда настолько душная, что хотелось выть.

Когда на горизонте забрезжил город, я выдохнула с облегчением. Это случилось через пару часов пути, но казалось, что прошла целая вечность.

Энсвиль. Небольшой городок в несколько тысяч человек, в основном — фермеры.
Почему именно он? Я не знала. Алекс объяснил, что по последним наводкам именно здесь нашли следы некромантской магии.

Нас встретили пустые улицы и серые поля. Должно быть, когда‑то здесь было красиво — до того, как большинство мужчин забрали в столицу.

Урожай погибал на глазах. Но дело было даже не в том, что сильная половина населения отдавала долг родине: считалось, что местные фермеры никогда не любили своей земли. И она отвечала им тем же — презрением. Раньше мне слабо верилось в это, я просто не понимала, как такое возможно, но сейчас убеждалась в обратном.

Если южные города дышали каждой песчинкой в своих владениях, знали, чем и когда удобрять, где приживутся изнеженные солнцем культуры, то в этих местах жили надеждой. Эти люди никогда не любили и не умели работать. Сказывалась близость к столице. Большинство торговых листолетов, идущих туда, держали свой путь через Энсвиль.

Я с тоской смотрела на умирающий лён, и мне вдруг показалось, что то же самое происходит и со мной. Я словно коченею, покрываюсь изморозью и изнутри, и снаружи, замерев в одной позе навеки. Детская игра «Море волнуется...».
«Я стала занудой», — пришлось сознаться самой себе.

Когда я была маленькой девочкой, живущей на кромке большого города, казалось, что мир любит меня.

Жизнь протекала в достатке и любви, пусть в строгих, но привычных порядках.

Потом случилось несчастье, и я уверилась, что мир меня ненавидит.

Затем много чего было: происходили счастливые события и не очень, я менялась.

Судьба то гладила по головке, то била в спину, но только сейчас я поняла, что она не любит и не ненавидит меня. Ей всё равно.

Мир никогда не смотрел на меня и не следил за моими приключениями. Девочка из Лэста, беглая преступница и председатель Некромантского профсоюза — ему было плевать, кем я становилась. Даже боги за каждой этой личностью и за мной в частности следили с одинаковым равнодушием.

А рядом смеялись дети. Валялись в снегу, забирая его девственный вид и превращая в грязь. Изредка на них прикрикивали женщины, носились пёстрые собаки разных мастей.

Я злилась на всю эту жизнь, а может, и завидовала ей. Казалось, она проходила так рядом, но при всем желании, я не могла даже прикоснуться к ней. Мне хотелось сойти с намеченного пути и тоже погрузиться в простую рутину.

— Не суди нас так строго.

Он подошёл справа — высокий, худой и искривлённый, как ствол боярышника, старичок. Широкие поля плетёной шляпы прятали его глаза; я видела лишь тонкие губы, окружённые стайкой морщин.

Он имел в виду погибший урожай. Во всяком случае, смотрел в сторону серых полей.

— Всё сейчас воюют, — я смерила его взглядом, понимая, чем примерно он будет оправдывать местных работяг.

— И ты тоже?

Губы под шляпой едва шевелились. Серые, сухие, они вдруг напомнили мне опарышей. По позвоночнику прополз неприятный сквозняк.

— И я тоже.

— Что же такая утончённая леди, как вы, делает на войне?

Я хмыкнула. Утончённая? Всё же не все люди к концу своей жизни набираются мудрости — этот вот не набрался. Иначе должен понимать, что белые перчатки и плащ, подбитый норкой, не делают людей утончённей.

Старик моё молчание воспринял по‑своему.

— Ну же, у вас есть какая‑то цель? Воюете ради своих детей?

Я исподлобья глянула на незнакомца. Его слова вдруг зацепили, укольнули — не больно, но ощутимо, словно иглой. Зачем эта война лично мне? Я могла бы поклясться, что воевала за тех, кого объединяет чёрная кровь, выгрызала у мироздания куски свободы для себя и других тёмных магов.

Но ведь и Люди Веры хотят этого. Хотят, чтоб некроманты жили среди всех. Желательно — над всеми, ели из золотой посуды и вытирали ноги о Белых, как раньше поступали и с ними. Они просто жаждут возмездия. А чего жажду я?

— У меня нет детей, — проговорила после долгой паузы. — Неужели я выгляжу настолько старой?

— Я о будущих. Должно же быть у нас хоть какое‑то будущее.

Нахмурилась. Паранойя глубоко в груди всколыхнулась удушливой волной. Дар тоже вопил, рвался наружу, словно цепной пёс. И я опустила его. Тихонечко, ядовитым туманом он проскользнул к ногам старичка. И морок спал: морщины разгладились, обнажив обтянутый белой кожей череп; глаза втянулись в пустые глазницы. Только губы по‑прежнему оставались сухими опарышами.

Некромантское зрение не обманешь.

— Умная девочка, — промурлыкал старик, словно старый облезлый кошара. — Вот мы и встретились.

Я отступила назад. Дар шипел, невольно обнажая щупальца тьмы; острые шипы на конце каждого ощерились на стоящего впереди тёмного мага.

— Ну, здравствуй, Константин.

— Приятно посмотреть на тебя лично, Надежда Хэмптон. Ну‑ну, ты не горячись, — костлявая рука сняла шляпу, оголяя серый затылок. Маг прижал её к груди и согнулся в коротком поклоне.

Ломаные движения, чужое тело. Я ведь видела его раньше — в мрачном подвале Людей Веры. Лучше бы он и дальше оставался разлагающимся трупом. Ему так больше шло.

— Я не стану на тебя нападать. Хочу просто поговорить. Ведь любую войну можно закончить словами, что скажешь?

Челюсти сжались. Боковым зрением я смотрела на листолёт, вокруг которого сновала стража. Не её ли так нахваливал Александр? Слишком далеко — не заметят, занятые разгружением вещей. Меня охраняют лучше, чем принцессу? Ну‑ну. Интересно, как Светлана до сих пор жива.

— Я слушаю.

— Так зачем ты воюешь, дитя?

— Считай это гражданским долгом или порывом патриотизма, — слова летели быстрей, чем мозг успевал сформулировать мысль. На этом и прокололась. — Ради простых людей и чёрных магов.

— Люди? А так ли нужны тебе эти люди? Так ли тебя волнует их судьба?

Маг вскинул руку быстро, стремительно, словно молнию метнул, и в глаза ударил столб чёрной пыли. Я нелепо отшатнулась, запнулась о корягу и, взмахнув руками, полетела на землю. Инстинктивно, словно по команде, выставила защиту, но это было бесполезно — маг не нападал.

Сидя на холодной земле, я протирала глаза руками — тщетно. Серый туман застилал взгляд, унося меня с морозного поля далеко на север, сквозь время.

В голове всплыла картинка — мутная, словно отражение в воде.

Свет жёлтых ламп лился сверху, откуда‑то далеко. Звуков не было, но воображение живо дорисовало пьяный смех и громкую музыку. Это был трактир — совсем нищий, тараканы сновали даже по посуде.

За круглым столом сидели пятеро, вальяжно развалившись на табуретках, словно аристократы в кожаных креслах, — в рванье и грязных рубахах. Чёрные от въевшейся грязи пальцы сжимали стаканы со спиртным.

К столику подошла девушка — совсем юная, в грязном сером фартуке явно не по размеру и с деревянным подносом в руках. София — так её звали.

Сердце болезненно сжалось, а тело бросило в дрожь — бешеную, неуёмную. Я готова была поклясться, что плачу, но не чувствовала слёз. Перед глазами предстало прошлое.

Длинные тёмные волосы, собранные на макушке в небрежный пучок; несколько волнистых прядей спадают на щёки. Бледная кожа и тёмные круги возле век.

Девушка что‑то тихонько проговорила и, нагнувшись, поставила перед одним из мужчин новую кружку эля. Гребаный эль — это был именно он, я уже не сомневалась.

В это время другой, сидящий напротив, замахнулся и, явно не жалея сил, ударил девушку чуть ниже спины. Хотел пораспускать руки, видимо. Девушка пошатнулась, поднос выскользнул из её пальцев, несколько стаканов полетели на стол и колени сидящих.

Поднялся гомон. В суете зала разъярённый мужчина, оскорблённый, видимо, до самых потаённых глубин тёмной душонки, схватил Софию за горло и швырнул в стену. Она рухнула изломанной куклой, прижимая дрожащие руки к груди.

Я зажмурилась, но зрелище не отступило — оно разворачивалось прямо под веками, в глубине черепной коробки.

Следующий кадр. Эта же девушка понуро бредет по пустой ночной улице, кутаясь в тоненький плащ, словно в кокон. Длинные волосы закрывают лицо.
Внезапный рывок втаскивает ее в темный переулок, в Лэсте много таких тупиков между домами. Будь моя воля, залила бы бетоном каждый.
Снова пятеро. Те же опухшие от вина лица.
Били двое. Остальные смотрели. Я не слышала звуков, но могла поклясться собственной шкурой, что они смеялись. Не глядя на пол и возраст, словно равную, не жалея сил. Периодически вытирали кровавые руки об одежду и снова принимались за дело.
Пока девушка не упала, свернувшись калачиком, закрывая руками разбитое лицо.

Я барахталась на земле, словно выброшенная на берег рыба, пытаясь прогнать видение, но толку? Иллюзия не желала уходить, пропитав собой каждую частичку моего тела.
Смотреть было невыносимо, но я не могла отвести взгляд.
Я видела, как треснула одежда. Прохудившиеся нитки цеплялись друг за друга до последнего, им тоже не нравилось участвовать в подобном зрелище.
Насиловали все пятеро. По одному. Долго, монотонно, иногда прерываясь на удары.
Больше всего мне хотелось верить, что девушка уже была без сознания. Хотелось, чтобы она не чувствовала.
Я поняла, почему ее дар проснулся именно сейчас. Из тихого кошмара закрытой школы ее вырвали сюда, в демоническую реальность.
Крыша съедет у кого угодно.
Они ушли, бросив ее там, даже не проверив пульса.
Жива или мертва - какая разница? За сироту не накажут. Ее даже искать не будут.
А она была жива.
Я видела, как в темноте улицы тихонько вздымается ее грудь, и видела это не только я.

Тёмные силуэты, словно крысы, — они есть везде, незаметные для простых глаз. Тени, верные спутники Мрака.

Мрак пополз по земле лёгким туманом, осторожно, словно принюхиваясь, застыл возле девушки и вдруг ринулся в её тело с кислородом. Потёк по венам.

По телу прокатилась волна дрожи, и девушка задышала ровно.

Обнажённая грудь вздымалась и опускалась, подгоняемая мраком.

Луна выглянула из‑за тучи, и в её бледном свете я разглядела тёмную метку, проступающую на измазанной кровью щеке. Контур перевёрнутой звезды.

Я знала, что Софи не умрёт. Не сейчас.

Это случится немногим после моего рождения. Она будет всё так же молода и несчастна. Мрак заберёт её жизнь так же, как удерживал её сейчас. Для чего? Мысль была странной, но утешающей. Для того, чтобы появилась я. Я должна всё изменить.

Видение закончилось. Я попыталась открыть глаза, но по‑прежнему не смогла. Поняла, что сознание медленно ускользает. О, как давно я его не теряла! Это было почти облегчением после увиденного — спасительное забытье.

И только хриплый голос на границе реальности тихонько произнёс:

— Не старайся ты ради этих людей. Они ничего для тебя не сделали. Сейчас я даю тебе время подумать. И, надеюсь, ты займёшь правильную сторону.