7 глава. Ржавая калитка
Луна, выцветшая и пористая, как старый череп, тонула в чёрной гуще леса. Её последний свет, холодный и выхолощенный, цеплялся за оконное стекло, превращая комнату в камеру-обскуру, где двигались лишь два силуэта, сплетённые общим ужасом. Воздух был густым от пыли, пота и немой паники. Где-то за пределами этих стен, в молчании наступающего рассвета, охотилась Мария. Они не слышали её шагов уже больше часа, и от этой тишины звенело в ушах.
Они работали молча, с животной сосредоточенностью, превращая найденное тряпьё в подобие верёвки. Алмаз рвал на длинные полосы простыню, его пальцы, изуродованные заусенцами и ссадинами, не слушались от напряжения. Аня, дрожа, связывала концы двойными, тройными узлами — теми, которым учили в скаутском лагере за давно забытую, другую жизнь. Получалась жалкая, ненадёжная пуповина, сплетённая из отчаяния. Чугунная ножка кровати, прикрученная к полу, стала их якорем. Алмаз затянул последний узел до хруста в суставах.
— Готово, — его голос был хриплым шёпотом, лишённым всяких интонаций. Он метнул самодельный канат в чёрный прямоугольник окна. Там, внизу, из предрассветного мрака пахнуло сыростью, хвоей и чем-то металлическим. Прямо под окном, едва угадываясь в тени, стояла старая кованая калитка — островерхие, ржавые пики, оставшиеся от давно сгнившего забора.
Алмаз повернулся к Ане. Она была похожа на призрака. Свет угасающей луны просвечивал сквозь её слишком бледную кожу, делая синевой круги под огромными, невидящими глазами. Она смотрела не на него, а куда-то внутрь себя, туда, где, наверное, ещё светило солнце и родители волновались, почему нет звонка.
— Ты первая, — сказал Алмаз, и слова повисли в воздухе тяжёлым приказом. — Я буду страховать. Когда ты внизу, я — сразу за тобой.
— Я не умею... — выдохнула она, и в этом шёпоте была не детская капризность, а признание полного краха. Её мир, состоявший из школьных тестов и родительских ожиданий, рухнул, обнажив эту адскую реальность: рваную ткань над ржавыми шипами.
— Научишься. Сейчас не время для умения. Сейчас время для дела.
Он сам не верил в эти слова. Но нужно было двигаться. Действовать. Хоть что-то делать, чтобы не сойти с ума от звуков, которые доносились ночью из других домиков.
Аня кивнула, совершив невероятное усилие над собой. Она перегнулась через подоконник. Холод ночного воздуха обжёг её лицо. Её тонкие пальцы вцепились в грубую ткань, ноги нащупали крошечный выступ в бревенчатой стене. Она повисла, вся сжавшись в комок страха.
Алмаз изо всех сил натягивал «верёвку», чувствуя, как каждый узел, каждая переплетённая полоска ткани протестует, трётся, угрожает разорваться. Это была не спасательная линия. Это была отсрочка приговора.
И отсрочка закончилась.
Раздался негромкий, сухой звук — не хлопок, а скорее хруст, будто рвалась не ткань, а связка старых сухожилий. Или, может, это просто разжались её пальцы, окончательно предав разум.
Она не закричала. Просто исчезла из поля его зрения, бесшумно и стремительно, как тень.
— Ан...
Его собственный крик застрял в горле, превратившись в беззвучный спазм.
Звук удара был коротким, влажным, невероятно громким в утренней тишине. ЧВЫКС. Звук, который не забывается. Звук плоти, насилуемой металлом.
Потом — тишина. Глухая, всепоглощающая. Даже птицы в лесу замолчали.
Алмаз медленно, как во сне, высунулся в окно.
Его мозг отказался понимать. Отказался складывать картинку в целое. Внизу, на острие центрального шипа калитки, была Аня. Но это была уже не Аня. Это была кукла, насаженная на иглу коллекционера. Железный прут вышел у неё чуть ниже ключицы, изогнув тело в немыслимой, похабной арке. Её голова была запрокинута, рот приоткрыт, глаза смотрели на небо, в котором уже разливалась предрассветная синева. Одна рука безвольно свисала, пальцы почти касались земли. Из места, где металл вошёл в тело, и из уголка рта стекали две тёмные, почти чёрные в этом свете, струйки. Они капали на утоптанную землю. Кап. Кап. Кап. Ровно, методично. Отсчитывая последние секунды чего-то важного.
Маленькая девочка. Которая вчера боялась, что мама рассердится за двойку по химии. Которая тайком кормила бездомного котика у школы. Которая так хотела понравиться всем.
Внутри Алмаза что-то оборвалось. Не печаль, не ужас — какая-то фундаментальная опора, на которой держался его разум. Он не чувствовал боли. Только ледяную, абсолютную пустоту, в которой звенела одна-единственная мысль: Это я её отпустил. Это я.
Солнце, кроваво-красное и безразличное, выбралось из-за горизонта. Его первые лучи упали на поляну, на домик, на калитку. Они осветили Аню, превратив её в жуткую, позолоченную статуэтку. Они осветили лицо Алмаза в окне — бледное, искажённое невыплаканными слезами, с глазами, в которых умерла последняя надежда.
Теперь не было смысла бежать, чтобы позвать на помощь. Помощи не было. Не было смысла скрываться. Всё было кончено.
Теперь был только он. И Она.
И было только одно дело, которое ему оставалось. Не спасение. Не побег.
Алмаз медленно отпрянул от окна. Его спина ударилась о стену, но он не почувствовал удара. Он смотрел на свои руки — руки, которые не удержали. Потом его взгляд медленно пополз к двери в комнату. К той самой двери, за которой начинался коридор, ведущий в гостиную, а из гостиной — на крыльцо, на улицу. К Марии.
Он больше не слышал тишины. Он слышал в такт каплям её крови тиканье огромных часов. Слышал своё собственное сердце, бьющееся медленно и гулко, как погребальный колокол.
Он сделал шаг. Не к окну. Не к импровизированной верёвке.
Он сделал шаг к двери. Чтобы выйти. Чтобы найти её.
Охота началась. Но теперь у охотника не было цели выжить. У него была только цель умереть — но не как жертва, споткнувшаяся в панике. А как последний солдат в последней, бессмысленной войне. Чтобы увидеть её лицо. Чтобы хоть что-то значить в этой мясорубке.
В кармане его куртки лежал найденный на кухне тупой и короткий стейк-нож. Он достал его. Лезвие тупо блеснуло в луче солнца.
Алмаз взялся за скобу двери. Холодный металл обжёг ладонь.
Он толкнул дверь и вышел в коридор, навстречу последним минутам своей жизни. Навстречу рассвету, который не обещал ничего, кроме окончательной темноты.