Кровавые выходные

Боль ворвалась в сознание Алмаза не предупреждением, а приговором. Белый, ослепительный кинжал, вонзившийся в икру и вырвавший из горла сдавленный, животный вопль.

Он не понял сразу. Одна секунда — кромешная тишина коридора, запах гнили и пыли, холодный пол под босыми ногами. Он крался к выходу, сжимая в потной руке единственное оружие — короткий, тупой стейк-нож, смехотворный щит против того, что пришло за ними всеми. Следующая секунда — оглушительный грохот за спиной, содрогание стены, и инстинктивный, панический прыжок в сторону. Что-то тяжёлое и острое с размаху впилось в мышцу ноги, протащив за собой шлейф адской боли.

Это была не Мария. Это была её ловушка. Старая, ржавая полка в стенной нише, нагруженная консервами, банками с соленьями и бутылями, сорвалась с последнего уцелевшего кронштейна именно в тот миг, когда он проходил мимо. Не просто упала — её словно подтолкнула сама тьма. С грохотом на него обрушился град железа и стекла. Что-то тяжёлое ударило по плечу, что-то острое царапнуло щёку. Но главное ждало внизу: он наступил, падая, на горлышко разбитой стеклянной банки. Острый, грязный осколок вошёл глубоко, почти до кости, с мерзким, сочным хрустом.

Из чёрного проёма соседней комнаты, откуда свалилась полка, на него смотрели. Два плоских, блестящих пятна во мраке, лишённые всякой глубины. Она была здесь. Всё это время. Не где-то снаружи, выслеживая, а здесь, внутри, в самой кишке этого проклятого дома. Она наблюдала. Ждала, пока он сам подставит горло. Или ногу.

Алмаз зарычал, нечеловеческим усилием отползая назад по скользкому от рассола и крови полу. Он ухватился за торчащий из икры осколок и выдернул его. По комнате разнёсся хлюпающий, отвратительный звук, за которым хлынула тёплая волна, сразу же наполнившая ботинок и растекшаяся лужей. Боль была такой, что в глазах потемнело. Бежать он не мог. Движение превратилось в пытку.

И тогда им овладела не ярость, не страх, а холодная, отчаянная решимость обречённого. Если уж умирать — то не как затравленный зверь в углу. Он швырнул нож в черноту дверного проёма, откуда смотрели глаза. Вложил в бросок всё: боль, ненависть, отчаяние десяти друзей.

Раздался короткий, влажный чвяк — звук стали, входящей в плоть. И тихий, едва уловимый выдох, скорее удивлённый, чем болезненный. Пятна во мраке исчезли.

Это не была победа. Это была отсрочка. Купленная кровью и последними силами.

Он не стал ждать ответа. Собрав волю в кулак, Алмаз поднялся, опираясь на обломок развалившегося стула. Теперь боль в ноге превратилась в постоянного, пульсирующего спутника, в чёрный метроном, отбивающий такт его агонии. Каждый шаг был пыткой. Он ковылял, волоча бесполезную, окровавленную конечность, оставляя за собой не след, а мазок — жирную, тёмно-бордовую полосу на пыльном полу, последнюю летопись своего пути. Воздух вырывался из лёгких хриплыми, прерывистыми клочьями. Перед глазами плясали чёрные мушки.

Тяжёлая дубовая дверь в конце прихожей казалась ему теперь не просто выходом. Она была Граалем, миражем спасения, символом иного мира, где ещё существовало солнце, закон и жизнь. Он почти чувствовал запах свободы за её толстыми досками.

Он рухнул перед ней, не в силах устоять. Колени ударились о пол, боль отгрохотала по всем костям. Дрожащие, скользкие от крови пальцы обхватили холодную железную скобу. В этом прикосновении была вся его жизнь, сжатая в последнее движение. Он вобрал в себя остаток силы — силу отчаяния, силу обречённости — и рванул дверь на себя.

Она поддалась с пугающей лёгкостью. Без скрипа, без усилия. Распахнулась наружу, как будто её уже кто-то держал извне, лишь ожидая этого рывка.

И он увидел.

Мария стояла на пороге, залитая светом небес, которые сошли с ума. Над лесом, над крышами молчаливых, мёртвых домиков пылало зарево невероятного, ядовито-алого цвета. Это не был закат и не рассвет. Это было вселенское кровотечение. По нему, как тромбы, плыли тяжёлые, сизо-фиолетовые тучи, готовые разверзнуться. Она стояла в эпицентре этого безумия, статуей, высеченной из ночи и крови. Её когда-то невинное розовое платье превратилось в лиловый саван, пропитанный и заскорузлой бурой, и свежей, липкой алой краской. Пятна сливались в причудливые, ужасные узоры. В её опущенной, расслабленной руке, как естественное продолжение тела, висел топор. Длинная рукоять была тёмной от множества хваток, а широкий клинок... клинок был мокрым, отполированным до тусклого блеска густой жидкостью. С самого его острия, с неспешной, почти церемонной inevitability, отделилась тяжёлая капля и упала на порог. Плюх.

Но самое невыносимое было в её лице. На нём не было ни злобы маньяка, ни экстаза убийцы, ни даже усталости от ночной работы. Там была абсолютная, ледниковая пустота. Бездна. Её глаза, плоские и блестящие, как у дохлой щуки, смотрели сквозь него. Он был для неё уже не человеком, не жертвой, не даже врагом. Он был помехой. Сорняком, выросшим на пороге её владений. Пылинкой, требующей удаления.

У Алмаза не вырвалось ни звука. Голосовая щель сомкнулась в тисках немого ужаса. Мозг отдавал приказы отпрянуть, сгруппироваться, защититься — но тело, измученное, истекающее кровью, уже не слушалось. Оно застыло в последней, унизительной позе просителя у ног палача.

Топор взметнулся.

Не было ни злобного замаха, ни дикого крика. Движение было молниеносным, коротким, выверенным до миллиметра — дугой, отточенной на десятках таких же, как он. Простой взлёт и падение, лишённое всякой эмоции, чистый физический акт уничтожения.

И был звук.

Не крик, не стон, не хруст кости в отдельности. Это был сложный, многослойный звук, который навсегда врезался бы в память, будь тут кому помнить. Глухой, сочный ХРЫСЬ, переходящий в влажный хруст и заканчивающийся мягким разрывом. Звук, с которым режут на две части спелый арбуз. Или помидор.

Острое железо вошло ровно посередине лба, чуть выше переносицы. На миг встретив сопротивление кости, оно с лёгким щелчком проломило её и пошло дальше вниз, по заранее начертанной линии. Через носовой хрящ, который хрустнул, как сухая ветка. Через челюсть, раздробив её с хрустальным звоном. Через горло, разрезая трахею с булькающим вздохом. Через грудную клетку, ломая грудину с глухим ударом. Через сердце, остановившееся мгновенно, разрезанное пополам. Через диафрагму, желудок, печень. И наконец, сокрушительным, влажным щелчком — через поясничный отдел позвоночника.

Весь этот путь клинок прошёл за долю секунды.

Алмаз не почувствовал боли. Вместо неё пришло вселенское, непостижимое ощущение раздела. Ледяной ветер, хлынувший в образовавшуюся трещину бытия. Он не видел, как мир распадается на две части — он чувствовал это. Одним полушарием мозга он осознавал факт удара, другим — видел, как потолок медленно уплывает в сторону. Его сознание, как тот самый помидор, на мгновение существовало в двух разделённых, но ещё связанных половинках.

Потом связь оборвалась.

Его тело — больше не тело, а просто биомасса, разрезанная по вертикали на две почти симметричные части, — не рухнуло сразу. Подчиняясь странной физике, оно медленно, почти величаво, разъехалось в стороны. Правая половина, с ещё дёргающейся рукой, упала на пол прихожей с глухим, тяжёлым звуком. Левая, увлекая за собой часть внутренностей, перевалилась через порог наружу, на землю, с более мягким, чавкающим шлепком.

То, что секунду назад было Алмазом, последним свидетелем, последней надеждой, теперь было просто сырьём. Груда мяса, костей и вывалившихся, дымящихся в прохладном воздухе внутренностей, сплетённых в алое, пульсирующее месиво. Кровь хлынула двумя мощными потоками, смешиваясь на пороге в одно тёмное озерцо, в котором отражалось безумное красное небо.

Мария не взглянула вниз. Не задержалась, чтобы полюбоваться работой. Её стеклянный взгляд был устремлён внутрь дома, в его тёмные глубины. Она просто переступила. Аккуратно, чтобы не запачкать подол ещё сильнее, она шагнула через дымящиеся, симметричные останки, как хозяйка переступает через порог, занесённый грязью. Она вошла в свой дом. Её мокрые сапоги оставили на чистом полу чёткие, кровавые отпечатки, ведущие в гостиную, к камину, к центру её мира.

На её левом плече, чуть ниже ключицы, темнело маленькое, аккуратное пятнышко, из которого сочилась тонкая струйка крови. След от стейк-ножа. Единственная отметина, которую оставил после себя Алмаз. Единственный знак сопротивления. Она даже не прикоснулась к нему, будто это был укус комара.

И только тогда, словно по её молчаливому приказу, хлынул долгожданный ливень. Тяжёлые, ледяные капли, размером с монету, ударили по крыше, по земле, по телу на пороге. Они смывали брызги с её платья, с рукояти топора, размывали кровавую лужу, вгоняя её в жаждущую землю. Грохот грома, наконец, потряс небо, и буря, которую она принесла с собой, буря, что копилась всю эту долгую, кровавую ночь, обрушилась на землю во всей своей мощи. Она омывала проклятое место, смывая с него следы ужаса, готовя его к новому дню, к новому молчанию.

А где-то там, далеко за стеной дождя, за гребнем леса, за горизонтом этого маленького ада, занимался самый обычный день. С обычным солнцем в обычном небе. Он шёл на смену ночи, ничего не зная и не желая знать о том, что осталось здесь, под проливным дождём, — о десяти историях, оборвавшихся в крике, и об одной, что оборвалась в тишине, разрезанная пополам на пороге дома, который так и не стал спасением.