Часть 9
Едва стрелка до боли знакомых настенных часов пробила 22:30 вечера, Гарри завалился в гостиную, пробубнив картине пароль.
Он небрежно бросил на пол сумку, не сразу заметив, что в комнате не один.
На диванчике, в самом углу, напротив камина, закутавшись в их плед, которым отродясь никто не пользовался, подобрав под себя ноги и открыв белоснежные колени, в чём мать родила, сидела высокая и стройная слизеринка.
Светлые, пшеничные волосы укрывали её плечи, огромные, лисьи карие глаза, украшенные длинными накладными ресницами и тёмно-красными стрелками придавали ей почти хищный видок.
Рядом с ней, по-хозяйски разложив руки на подлокотник и плечи девушки, скрестив ноги, восседал, конечно же, Малфой. Выглядел он как обычно, так, как Гарри видел его сорок минут назад в библиотеке, но розовые помадные следы на щеках, скулах и губах появились весьма недавно.
Поттер стушевался, лицезрев такой этюд. Он пару раз хлопнул глазами, и Малфой только-только соизволил поднять на него взгляд, полный раздражающей безмятежности.
Гарри, на удивление для самого себя, вспыхнул злостью.
-Это что ещё за идиотские шутки, Малфой? У нас был договор!
Он остервенело бросил свой свитер на край дивана и оперся плечом о стену, возмущённо разглядывая студентов.
-Это у тебя был договор, Поттер,- по-кошачьи спокойно протянул Драко.-Тебе никто не запрещал водить сюда девушек.
Ладно, предположим, Гарри сам себе это правило придумал, но он его добросовестно озвучил и даже, кажется, получил на него какую-то внятную реакцию вроде согласия.
-Меня зовут Вивиан,-не слащавым и довольно приятным на слух голосом, в котором чувствовался отчётливый интеллект, представилась девушка. Она подхватила своё платье со столика, кокетливо придерживая плед одной рукой, и, проходя мимо Гарри, продолжила:
-Рада знакомству, Гарри Поттер.
И, бросив со спины многозначительный томный взгляд, со словами: «Уютно здесь у вас», исчезла в проёме двери.
У Гарри раздувались ноздри от нарастающего гнева и чувство, которое он не мог объяснить. Складывалось ощущение, что Малфой его где-то обвёл вокруг пальца.
-Мы договорились встретиться здесь через сорок минут и обсудить дальнейшие действия,-зло шипел он, чувствуя, какими неудобными вдруг становятся очки. Это возникало у него всегда, когда он злился.-Что ты за человек такой?
Поттер брезгливо оглядел небольшую впадину на диване рядом с фигурой Малфоя, где сидела Вивиан. Тот же, в свою очередь, умиротворённо скрестил руки на груди и закатил глаза.
-Поттер, а не охренел ли ты часом? Я понимаю, что вчера я имел не осторожность секретничать с тобой и ты воспринял это как безусловный акт дружбы, сближения и привязанности, такая уж у меня располагающая к себе натура. Но не теряй своего призрачного достоинства, будь так любезен, и не веди себя, как ревнивая пятилетка.
Вот что, а грамотно разворачивать тираду слизеринец умел, как никто. Только он мог так правильно сложить предложение без единого усилия, да такое, что оправиться не сможешь. Гарри уловил в этом небольшом монологе столько лживой и оскорбительной клеветы, что возникло ощущение, что в рот ему кулаками запихали килограмм ваты. Ни сказать, ни пискнуть, ни возмутиться: стоишь и хлопаешь глазами, как впечатлительная школьница.
А Малфой не унимался.
-И условия ставить мне не вздумай, я тебе не пугливые первокурсники и очередные твои бабы, которым ты можешь назначать свиданки где тебе вздумается, и когда. Лично я, пока ты не явился и не устроил сцену, не планировал торчать здесь с тобой над этой дебильной лживой картинкой, которой лет сто, не меньше. Не знаю, что там было с твоей матерью, а мой отец не имеет к этому никакого, ровным счётом, отношения.
Он спокойно встал, поправил воротничок на сорочке, и, сделав глоток остывшего кофе из стоящей на стеклянном столике кружке, принялся закатывать рукава, совершенно не глядя на уже порядком охреневшего Поттера.
Гарри ушам своим поверить не мог. Он, разумеется, за свою жизнь успел наслышаться разных эпитетов и виртуозных унижений от Драко Малфоя, но это было что-то новое. Они же вчера и сегодня об этом говорили.. всё было по-другому... То, что происходит сейчас, просто чертовски неправильно. Мало того, что он злился за неожиданный визит девушки на их общую территорию, так ещё и сам схлопотал ни за что, ни про что.
-Да? Значит, не ты ко мне прискакал, отрыл меня в библиотеке чтобы доложить об этой «дебильной лживой картинке»? Не ты ли вчера изливал мне душу, а потом, вспомнив про свою мелочную, гаденькую, трусливую душонку вдруг опомнился и на серьёзных щах утверждал мне, что всё это - никогда не имело и сейчас не имеет значения?
В процессе того, как Гарри говорил, он видел, как с самодовольной улыбки и спокойного взгляда лицо слизеринца медленно багровеет от нарастающей ярости.
-Да что с тобой нахрен творится вообще, Малфой? Всё было нормально до того дня, как твоему отцу не пришло в голову, что если мы друг друга поубиваем к чёртовой матери, от этого всем станет лучше! И ты, как преданный щеночек, забыв про всё, побежал за ним и даже не объяснился. И меня слушать не ста...
-Да я из-за тебя, идиота, всё это и затеял!-не выдержав напряжения, рявкнул в ответ Драко, до боли в пальцах цепляясь за спинку дивана.-Если бы не я, отец раздавил бы тебя одним пальцем, кретин. Ты не знаешь, на что он спосо..
-Ты действительно думаешь, что если Воландеморт не смог меня убить во младенчестве, то твой папаша сможет убить меня сейчас? Не смеши меня.
-Я не думаю, я знаю это, Поттер,-судорожно выдохнув, прошептал он.-Недолго же тебе осталось жить, если ты так свято уверен в своей неуязвимости. Я много лет каждую гребаную неделю наблюдал, как к нам в дом попадают люди, а потом их выносят вперёд ногами. Эти люди - великие волшебники и, блять, я не знаю, что он с ними творит. Но что с тобой бы проблем не возникло бы - я уверен точно.
Малфой прошёл мимо, оставляя шлейф собственного парфюма, смешанного со стойким и сладким ароматом, которым пользовалась Вивиан. Гарри скривился.
-Так ты поэтому так себя ведёшь?- уже тише произнёс он, снимая очки и пряча их в карман, глубоко дыша, сжав руки в кулаки.
Драко, уже поднимавшийся по лестнице, вдруг, на удивление для себя, замер, не в силах сделать последние два крошечных шага до двери, но смотреть на Поттера не стал, вперившись взглядом в ветхую дощечку возле последней ступеньки, и сам себя же проклял, что по первому же поттерову плевку он тормознул, будто под Империусом.
-Так ты боишься за меня? Боишься, что твой отец найдёт меня и убьёт? Тебе всё ещё не насрать?
Это откровение было для Гарри как снег на голову.
Молчание. Гнетущее и вязкое, как всегда в этой противной, жаркой и душной гостиной.
Кажется, они скоро оба её возненавидят.
Драко медленно, будто его держат, повернул голову и посмотрел на Гарри будто сквозь него. Если бы тот смотрел в ответ дольше, то заметил бы ничем не скрывшийся отблеск тоски.
-Лучше бы я никогда не знал тебя, Поттер.
Сердце Гарри пропустило один быстрый удар и рухнуло к ногам на пол. Кажется, он даже слышал, как оно с чавканьем плюхнулось.
..И тихо запер за собой дверь, исчезнув в своей комнате. Ох уж эти слизеринцы... эксперты, блин, по эпичным уходам.
Гарри опять остался в одиночестве. Снова. И вдруг ужасно разболелась голова. И раздражение от факта пребывания здесь девушки, которую привёл Малфой, нарастало с каждой секундой.
Он осел на диван, закрыл ладонями лицо. В носу стоял запах свежесрубленной древесины, красного вина и острой лаванды - базовые ноты его духов, тошнотворно стойко смешанного с ванильной парфюмерией Вивиан. Это было, без ложной скромности, ужасно.
Под веками вспыхнуло его лицо - слегка осунувшееся от дневного утомления и почти круглосуточного сидения за учебниками, вверх по острым скулам пополз светло-розовый румянец от каминового жара. Волосы упали на лоб, в тёмных зрачках - танец огня перед столиком, и на щеках, по нижней скуле, на переносице, на губах - жирные следы от светло-вишнёвой помады.
Потрясающе красиво.
И в воображении Гарри, эти губы, слегка измазанные чужой косметикой, повторяют одну и ту же фразу, которая сильно и надолго впечаталась в сознание: «Лучше бы я никогда не знал тебя, Поттер.».
Лучшебыяникогданезналтебя.
Грудь болезненно сжало в тиски, словно не давая глубоко вздохнуть, казалось, что сердце внутри стиснуто со всех сторон. А в голове полыхала фраза, брошенная Малфоем напоследок.
Это было омерзительно обидно.
Обиднее всех тех злословий, которым слизеринец бросался вместе взятых. Так мог делать только он. Сначала создать иллюзию, что ты важен, что не всё ещё потеряно, что он боится, что с придурком Поттером что-то произойдёт, вознести, а потом с треском уронить на землю.
Надо было не возвращать ему метлу, а настучать по белобрысой башке.
Посидев немного на диване в тишине, прислушиваясь к звукам из его комнаты, дождавшись, когда стрелки часов пробьют полночь, Гарри твёрдо для себя решил, что сам он больше ни разу не подойдёт к Малфою, не заговорит с ним, за исключением бытовых вопросов и поручений от деканов.
Не потому, что он держит на него обиду, а потому, что не видит в этом смысла. Малфой всегда будет видеть в нём никого и ничего, кроме соперника и назойливой преграды. Так пускай же он хоть немного успокоится. Гарри уступит ему первенство, и, может, так его душа будет чувствовать долгожданное умиротворение.
Да. Так будет лучше.
Никаких больше замечаний, перепалок и ссор.
Гарри тихо поднялся в свою комнату и впервые за всё своё время проживания там, наглухо запер дверь изнутри.
***
Год прошёл для них обоих слишком стремительно, словно самый приятный сон, и пробуждение было мучительным.
Она была так красива на предпоследнем Святочном балу 1971 года, что Люциус запомнил этот вечер на всю жизнь. Они тщательно скрывали свою связь, как что-то категорически позорно-стыдное. На ту волшебную эпоху легло немало трудностей, которые не могли не отразиться на студентах. Период обучения Люциуса и Лили в Хогвартсе был апогеем вражды между их факультетами, и, естественно, репутация учащихся, спутавшихся с представителями вражеского факультета нещадно портилась. Друзья отворачивались, преподаватели наставляли штыки в спину, и за малейшую ошибку драли очки с факультетов.
На их памяти однажды поймали семикурсницу Слизерина и её возлюбленного, тоже выпускника, студента Гриффиндора.
Конечно же, деканы и директор были против этой бессмысленной и беспощадной вражды, но одному только Мерлину известно, почему, тогда ещё практически юная профессор МакГонагалл на дух не переносила Горация Слизнорта, хотя тот всегда питал к ней неоднозначные чувства, о чём даже заикнуться не смел. И два глотка по ошибке выпитой собственной Сыворотки Правды выдало его с потрохами.
Однако никому это не помешало глумиться над убитыми горем влюблёнными, над которыми посмеивались даже младшекурсники, не говоря уже о сверстниках.
Но здесь всё было совершенно иначе.
Её ярко-изумрудное струящееся платье, облизывающее фигуру от плеч до щиколоток, почти светящееся в деликатном пламени свечей и огоньков, красивые ключицы и кремово-светлые руки, покрытые россыпью родинок и веснушек. Искрящиеся глаза и её внутренняя энергия, всегда излучающая спокойную уверенность, от которой глаз нельзя было отвести.
Люциус в деталях запомнил эту картину: она танцует и отдыхает в компании своих подруг, такая изумительно-прекрасная, а Поттер не просто на на неё смотрел, а откровенно глазами жрал.
Знакомство Лили с Мародёрами произошло неожиданно в начале ноября на шестом курсе, и с тех самых пор что-то пошло под откос.
Во-первых, Лили хорошенько надрала задницу Джеймсу прямо на поле для квиддича среди матча. Сначала она загнала его заклятиями, а потом, обезумев от злости из-за его свинского поступка в сторону члена их же общей команды, устроила с ним драку, из-за которой их обоих едва ли не попёрли из школы.
Люциус Малфой охренел настолько, не в силах отвести взгляда от этого великолепного зрелища, что ослабил внимание и здоровенный и тяжеленный бладжер, видимо, с особым удовольствием и со всей дури влетел прямо ему в голову, едва не выбив мозги и не сбив с метлы. После этого голова у Малфоя болела ещё две недели.
Люциус не понимал, что, но между ней и Джеймсом что-то было. Она поставила ему синяк под глазом, а он, не желая драться в девчонкой, только отпихивался и случайно зарядил локтем ей в нос. После этого он буквально не давал ей прохода, а Малфой ничего не мог с этим сделать, и они оба это прекрасно понимали.
Если бы он сунулся - всё мгновенно бы стало ясно и для Поттера, и для всей школы, включая директора и декана. Слухи в этом грёбаном Хорвартсе расползались, как в змеином террариуме. Он даже не мог позволить себе ревновать - тогда бы она начала на него злиться.
Его ревность отражалась пассивно - в непроизвольно помятых пергаментных листах, в агрессивных резких и глубоких зачёркиваниях надписей, когда с пера срывалась случайная клякса, в отсутствии аппетита. В стёртых в кровь руках, когда он намывал их по пятьдесят раз на дню, агрессивно стирая с кожи всю грязь вместе с защитным липидным слоем, и вынужден был носить чёрные перчатки, чтобы скрыть повреждённую кожу и кровавые трещины от посторонних глаз. После этого, у него, кстати, и появилась эта привычка: Люциус носил перчатки много лет после и даже в «ремиссии».
Она была для него чем-то вроде прекрасной, редчайшей бабочки: до смерти боишься сломать её великолепные крылья, но выпустить из рук не можешь - слишком дорога и любима.
В один из предрождественских дней у них было смежное занятие Трансфигурации вместе с Гриффиндором. Учиться в предвкушении зимних каникул, естественно, никому не хотелось. Всем, и Люциусу в том числе, было невероятно сложно заставить себя взять в руки перо и начать хоть во что-нибудь вникать, и голова была занята другими, ветреными мыслями, походами в Хогсмид, тем, чем хотели бы заниматься все остальные семнадцатилетние подростки-уроженцы из волшебных семей.
Для него всё было иначе. Люциус был не простым волшебником. Его прошлое, будущее и нынешнее всегда поминутно расписано, распределено и решено, увы, не им. Он не мог однажды проснуться январским утром дома, в вечно мрачном и тёмном Мэноре в оглушающем одиночестве, сесть на краю кровати, улыбнуться про себя, восхититься тем, какой же за окном свежий, умытый и мягкий снег. Не мог побеситься с Блейзом, или с Пэнси, или с другими близкими друзьями во дворе просто потому, что такое поведение непристойно для члена, и ко всему тому, прямому наследнику огромного состояния его древнейшего и богатейшего во всём магическом мире рода.
В тот тяжёлый, как свинцовая плита, продрогший день в Мэноре, Люциус разбирался с отцовской документацией, пока рядом с ним на столе лежала небольшая бархатная тёмно-синяя шкатулка. Малфой улыбался про себя, представляя, как он преподнесёт её Лили через пару дней в знак того, как сильно он скучал по ней все рождественские каникулы, и только мысли об этом помогали ему не послать всё к чертям в этом отвратительном доме.
И уже этим вечером домовой эльф принёс ему аккуратно и бережно упакованное и доставленное письмецо от Лили, где красивым почерком была выведена лишь пара предложений:
«Всё кончено, Люциус, я не могу больше прятаться от всех и врать себе, что мне это нужно. Единственный, кто мне нужен - только он.
Прошу, прости.
Л.Эванс»
Руки предательски затряслись. Конечно, он понял, о ком она писала. Конечно, она знала, что он поймёт.
Глаза забегали по комнате, ставшей вдруг такой до невозможности тесной, душной и липкой, и будто подступающей к горлу, кладущей костлявую руку ему на шею, хладнокровно сдавливая. Нужно было немедленно стряхнуть эту руку, срочно-срочно, будто от этого зависела его жизнь.
Она бросила его в письме в двух предложениях.
После всего, что было.
Люциус рванул вниз туго застёгнутый воротник сорочки, и жемчужные пуговицы, сорвавшись, посыпались на пол, рассекая тишину. Он ещё мгновение невидящим взором, застланным солёной водой, смотрел на пергамент, прежде чем бросить его в огонь, сделать четыре нетвердых шага и распахнуть окно, впуская в прелое пространство мощную, ледяную воздушную массу вместе с потерявшимися в пурге снежинками.
Горевшее в огненной геенне любви слизеринское сердце будто резанули заражённым клинком.
Стоя у подоконника, вцепившись в край, чувствуя, как леденеют пальцы, щеки и губы, как от сильного морозного ветра начинают болеть уши, Малфой думал лишь о том, что убьёт и Поттера, и Эванс, и всех остальных их прихвостней.
...но никого убить Люциус не смог. Потому что убийство в этом случае показалось ему признаком невероятной слабости и собственной никчёмности. Он верил - рано или поздно произойдёт то, чему суждено сбыться, и никто, никто этого не сможет избежать. Даже он сам.
Друзья, приношу свои извинения за внезапное и долгое исчезновение! Наверстаю.
С любовью, автор.