Часть 8
Гарри летел по бесчисленным коридорам и лестницам, перепрыгивая несколько ступеней сразу, желая оказаться там, где его никто не найдёт. Два мальчика-первокурсника в пижамах, заблудившихся в другом крыле, когда лестница перестроилась в другой коридор, остановили Гарри, когда он чуть не них не налетел.
Дети отшатнулись, и Поттер, тяжело дыша после стремительного подъёма, извинился и присел на корточки рядом с ними.
Два мальчугана-хаффлпаффца были одеты в одинаковые хлопковые полосатые пижамные костюмы, и сами они были похожи, как две капли. Стало очевидно, что они близнецы, как Фред и Джордж, и держались вместе. После подробного объяснения, как мальчикам добраться до их гостиной, отвесив обоим по оплеухе за то, что шастают по замку в такое позднее для них время, дети убежали, держась за ручки, а Гарри, чувствуя необъяснимую вселенскую усталость, утомлённо осел на каменный пол у стены, швырнув свою сумку в сторону.
Тихо.
Пустынный коридор, где ни души. Днём же, во время обеденного перерыва, здесь яблоку негде упасть и до самого вечера какой-то постоянный перманентный шум. Гарри повёл плечами, разгоняя усталость, всё ещё чувствуя, как быстро колотится его сердце. Он так и не понял, стремительно бьётся оно из-за бега, или из-за той колдографии, которую показал ему Малфой в библиотеке.
Он стянул, кажется, словно приклеившийся к коже свитер, остался в футболке. Дышать стало чуточку легче. Совершать обход не было сил: если бы он поймал какую-нибудь целующуюся парочку в тёмном углу, пришлось бы рушить их романтическую идиллию и отнимать очки у факультетов. Хрен с ними, пусть сосутся дальше.
А если опять заблудятся мальцы с младших курсов, бодрствующий, кажется, двадцать четыре часа в сутки Филч быстро вернёт их по комнатам.
Значит, можно передохнуть полчаса. И даже холодный каменный пол и твёрдая стена в безмолвном коридоре стали для него отличным убежищем.
Гарри снял очки и потёр глаза. Под закрытыми веками тотчас вспыхнул образ Люциуса Малфоя, юного пятнадцатилетнего мальчишки, которым некогда был и сам Гарри, и свежей, как майская роза Лили Эванс. Эта картинка просто не укладывалась у него в голове. Складывалось ощущение, что это чья-то злая шутка.
Но Поттеру было отлично известно, что колдографии невозможно подделать- чисто физически никак - это буквально живая съёмка. Такого заклятия просто не существует, его никто не создал, да и незачем.
В отличие от обычных маггловских фотографий, которые можно подделать на раз плюнуть.
Очевидно, здесь какой-то дурдом, заваруха, которая ни ему самому, ни Малфою пока недоступна.
Гриффиндорец проглядывал свои воспоминания их с Малфоем недолгой дружбы, он пытался вспомнить что-то, что тот ему рассказывал о Мэноре, о родителях, и о том, что между ними когда-либо было.
Ничего хорошего никак вспомнить не смог.
Нет, конечно, нет, Драко Малфой никогда не ныл и не жаловался, это было не в его силах и принципах. Он говорил как есть: без спеси и лжи, так, как оно и было всегда. Нарцисса и Люциус никогда не были близки, и отец всегда был отстранён от сына, хоть и любил его до посинения.
Любил, да, по-своему. Так, как умел. Как его научил любви Абраксас Малфой, отец Люциуса, дед Драко.
Но Малфой-младший никогда, никогда в жизни не слышал, как Люциус признаётся Нарциссе в любви или, что было бы чем-то космическим, не нежничал с ней, как с любимой женщиной. И Гарри знал это прекрасно.
Поэтому колдография вызывала необъяснимую злость на Малфоя-старшего. Лили и Джеймс погибли, когда Поттеру не было и двух лет. Возможно, Люциус причинил боль и его матери, об этом оставалось только догадываться.
Гарри старательно отгонял мысли о том, что Малфои могли быть как-то замешаны в смерти его родителей, даже несмотря на то, что ему было известно, что Люциус - Пожиратель Смерти, это к гадалке не ходи. Но никаких прямых доказательств его вины и причастности, естественно, нет и не было, а ложные обвинения Поттер в себе пресекал, пока точно не убеждался в чьей-то вине.
Он ненавидел это чувство, когда ничего непонятно и неизвестно. Загадки не для него совершенно.
Это любила Гермиона. Что бы они, идиоты, делали без неё..
Поттер улыбнулся собственным мыслям и вдруг вспомнил, что совершенно забыл, сколько он уже здесь торчит. И что Малфой, с которым они договорились встретиться в гостиной и обсудить их дальнейший план действий, вероятно, торчал в их общей комнате и проклинал Гарри за всё на свете. Подхватив с пола одежду и сумку,поплёлся в сторону башни старост, оставив коридор в безмолвном молчании.
***
Звонкий девичий смех разбил умиротворённый шум майской листвы на деревьях и щебет первых прилетевших с юга птиц.
-А ну прекрати немедленно!
Давясь от хохота, Лили отмахивалась от, кажется, сотни или тысячи бумажных бабочек, щекотными крылышками атаковавших её со всех сторон.
Девушка каталась по мягкой свежей траве, приминая едва вылезшие безымянные жёлтые цветочки. Бабочки вдруг резко взлетели в воздух, и, когда Люциус отпустил палочку, упали в воду Чёрного Озера, бриллиантово сверкающего своей штилевой гладью у берега.
Лили никак не могла перестать смеяться, её щёки раскраснелись, и Люциус Малфой, увидев это, не выдержал и прыснул.
-Я не знал, что ты так сильно боишься щекотки. Ты мчишься на мётлах со скоростью света, я думал, тебе ничего не страшно.
Слизеринец приземлился рядом с девушкой и улыбнулся краешком рта. Его белокурые волосы сверкали на солнце так ярко и свежо, словно самый первый и самый чистый едва выпавший снег, который ещё не успели примять грязными подошвами ботинок.
Он потянул вниз галстук, с наслаждением вдыхая сладкий и почти пьянящий весенний воздух. На его светлых щеках выступили веснушки, которые Лили едва заметила.
-Бояться чего-то и быть не в состоянии перестать смеяться- это не одно и то же,-заверила его Эванс, которая ещё тяжело дышала, как после хорошей тренировки,-Но ты прав. Я ужасно боюсь щекотки. А ты этим бессовестно пользуешься.
Она поудобнее улеглась на траву, положила ладони на пушистый зелёный ковёр, усыпанный цветами и лепестками сливового дерева, чувствуя, как приятно травинки касаются кожи и как по телу разливается нега. Приятно полежать на чём-то мягком, когда несколько часов подряд сидел на твердых лавках на занятиях. Прикрыла глаза.
Это был очаровательный день. Сладкий, как мягкая ириска, тёплый, как нагретая солнцем июньская малина на кустах, светлый, как его волосы.
Им по пятнадцать, кажется, совсем ещё дети, но когда ты - почти ребёнок, всё в этом мире ощущается иначе. Ярче, чувственней, настолько эмоциональней, что каждая струнка в душе натягивается до предела.
Они однокурсники. Оба - капитаны своих команд по квиддичу. Люциус - загонщик команды Слизерина, а Лили - ловец у Гриффиндора. Он занимался тем, что гонял её по всему полю, как гепард свою добычу, а она, как резвая стройная лань, сначала звонко смеялась, кокетливо уклоняясь в стороны, а потом входила в раж и набирала обороты, такие, что ему могло и не поздоровиться. Она - чистое ярчайшее пламя, вспыхнувшее, как лесной пожар в его сердце - стремительно и чертовски разрушительно, сжигая всю живую площадь. Он - ледяная вода в невыносимо знойный августовский день, прозрачная, как слеза. Животворящая. Кажется, что вот-вот сейчас умрёшь под этим безжалостным палящим солнцем, и он будет здесь, рядом, и его прикосновение опять подарит желание жить.
Они несовместимы настолько, что это почти больно. Так невыносимо прекрасно.
Грязнокровка.
...Люциус никогда не чувствовал ничего подобного.
Когда он впервые увидел Лили Эванс - потерял покой. Не мог ни спать, ни есть, ни учиться. Под веками, как только он прикрывал глаза, моментально вспыхивал её образ. Эти рыжие волосы, зелёные, как крыжовник, смеющиеся глаза. До того дня он не замечал её вовсе. Стоило ей только появиться на поле для квиддича... и Малфой проклял всё на свете.
Даже заболел на этой почве. И пока лежал в больничном крыле у назойливой мадам Помфри с сильнейшей лихорадкой, мечтал лишь о том, чтобы она хоть разочек к нему пришла. Одного её взгляда, одного движения ресниц ему бы хватило, чтобы поправиться.
Люциуса навещали друзья, некоторые преподаватели, но от их вида его только тошнило. Лили Эванс не было среди них - и от этого становилось только хуже.
В один из длинных, серых и одинаковых дней, проведённых в лазарете, к нему в очередной раз пришёл его близкий друг.
Фаргус Гиффард был старшим наследником древнейшего аристократического британского рода Гиффардов, которое одно из единственных за время Фолклендской войны в Британии умудрилось сохранить своё безумное состояние и даже приумножить его.
Фаргус - на год старше Люциуса, ему было почти семнадцать, студент Когтеврана. Распределяющая Шляпа едва не отправила его на Слизерин, но увидела в его голове что-то такое, что смогла принять решение незамедлительно. И действительно: он был очень умён, эрудирован и смог стать лучшим учеником Хогвартса, едва ему стукнуло тринадцать, обскакав школьную программу на несколько лет вперёд. Тогда-то ему и организовали индивидуальную программу, и они с Люциусом познакомились.
Юноша сел на койку рядом с товарищем, бесцеремонно подвинув его на край. Малфой недовольно заворчал.
-А ну отставить страдания и воздыхания,-оптимистично, но с ноткой металла в голосе произнёс Фаргус, водрузив на тумбочку рядом целый поднос с фруктами, который он утащил с ужина.
Люциус поднялся на локтях, и, полу-лёжа, потянулся за апельсином.
На губах мелькнула фамильная, грустная полу-усмешка. Ему не хотелось говорить.
-Ты знаешь, твоя команда сегодня одержала победу. Эдд сказал, что все ужасно по тебе тоскуют. Тренировки без твоего участия - не тренировки, как и матчи.
Фаргус взял жёлтое яблоко с подноса и сделал большой, живой и аппетитный укус. Сладкие капли брызнули в разные стороны. Люциус вытер щеку и опустил голову, когда с чисткой апельсина было покончено. Молчал, как партизан.
Гиффард всегда безошибочно улавливал настроение друга, и, не выдержав его молчания, сказал чистую правду, о которой не хотел говорить сразу:
-Она приходила сегодня днём, во время обеденного перерыва. Тебя, кажется, напичкали какой-то дрянью, и ты валялся в глубоком сне. Эванс не стала тебя будить.
После того, как с языка когтевранца слетела фразу, внутри у Малфоя всё перевернулось.
Фаргус был единственным человеком, с которым Малфой поделился своей бедой.
Вернее, он о ней догадался. Уловил, заметил, почувствовал. А когда припёр к стенке с требованием объясниться, прочитал буквально в глазах.
Разумеется, Люциус узнал, что Лили Эванс - магглорождённая волшебница, взявшаяся чёрт-те пойми откуда на его голову. Тогда он почти рехнулся.
И сходил с ума каждый раз, как видел вдалеке отблеск её рыжих волос, значащий лишь одно - она недостижима. Далека, как звёзды, прекрасна, будто соткана из солнечных лучей.
Их связь была порочна, но одновременно так чиста, как первые детские слёзы. Как утренняя сладкая роса на свежей траве.
Люциус был твёрд, как скала. Остр, словно нож, колюч и холоден всегда и ко всем. Его запретная любовь была закована в чугунные цепи глубоко-глубоко, она царапала, резала и клевала его изнутри. Это было сравнимо с орлом, выклёвывающему печень Прометею день за днём.
Каждый раз он отталкивал её от себя, будто боясь, что стоит ему сделать к ней шаг - тотчас испепелится, сгорит до праха под её горячим взглядом. Аристократ, прямой потомок и наследник одного из самых богатейших семейств во всём волшебном мире, эталон чистейшей крови, растает, как льдинка, под раскалённым взглядом грязнокровки Лили.
Ни разу, ни разу не оскорбил её. Люциус думал, что он скорее сдохнет, чем скажет ей слова, которые её ранят.
Однажды он услышал, как два его однокурсника-слизеринца, не вытерпев триумфа Эванс на зельеварении, подкараулили её вечером в пустынном коридоре и подвергли издевательствам и бесстыдным домогательствам.
Тогда Малфою впервые показалось, что он может убивать.
Он точно не мог вспомнить, что он тогда сказал или сделал, но те два идиота, ужаснувшись, растворились в воздухе, попутно крича угрозы, думая, что заглушат за ними свою гнусную трусость.
И клином сходится свет.
Лили не была похожа на саму себя. Её привычная шутливая, саркастичная манера куда-то улетучилась, когда ей почти почудилось, что никто её не спасёт в этом мрачном и тёмном месте. Она оперлась о холодную гранитную стену, прижавшись всем телом. Они молча стояли там, не в силах шевельнуться.
-Вечно везде путаешься, Эванс. Я не смогу вечно вытаскивать тебя из передряг.
Он впервые за нестерпимо долгое время заглянул в её глаза - огромные, изумрудные, перепуганные, окаймлённые оленьими ресницами. Влажными от слёз, с застывшими на них капельками.
Такими прекрасно-неправильными.
Один из придурков зацепил её чем-то по лицу, оставил царапину. На щеке выступила капелька крови.
Чистая. Она чистая. Чис-та-я кровь.
Лили обхватила себя руками, шумно выдохнула. Люциус вздрогнул. Нельзя здесь оставаться с ней наедине. Иначе он сойдёт с ума от невозможности к ней прикоснуться.
-Иди в спальню, Эванс. Не ходи сюда больше.
Пауза.
-Я здесь по счастливой случайности, если с тобой опять что-то случится, меня может и не быть. Уходи.
Преодолевая все чувства на свете, отодрав ставшими словно чугунными, ноги, от пола, поплёлся оттуда прочь, борясь с внутренней дилеммой: «остаться-проводить-увести-уйти».
«Смотрит девушка с пристани вслед кораблю..»
Эти несколько секунд были такими длинными, и воздух, вот-вот бывший холодным и неприятным, прогрелся так быстро, как в аду.
«И плечами поводит, озябнув от ветра..»
Едва Малфой почти скрылся за недалёким поворотом, до ушей донеслось тихое, и какое-то жалобное:
-Спасибо.
Вдруг понял, что ему нужно было от неё одно лишь слово.
Прокляв всё на свете, себя, её, свою ненормальную повёрнутую семью, идиотов, поджидавших её здесь, наплевав на всех, развернулся на пятке, и, преодолев эти несколько жалких шагов, чувствуя, как дрожит всё тело, потянул её за локоть, чтобы столкнуться в сокрушительном поцелуе, зарываясь пальцами в её гладкие волосы.
«Я люблю это время.. безнадёжно люблю..»
Сердце, и так готовое было разбить грудную клетку, сломав рёбра, едва не остановилось, когда Лили несмело обхватила его спину ладонями, пальцами сжав мантию.
Они оба чуть было не рухнули, или это земля уходила из-под ног.
Хотя, вероятнее, на них бы свалился потолок и на головы повалились каменные глыбы, но, наверное, они оба этого и не заметили бы.
И это могло бы продолжаться до самой смерти, но каждой сказке рано или поздно приходит конец.