Утренняя точка.
Солнце, пробивавшееся через не до конца задернутый шторами проём, ударило прямо в лицо. Ланава поморщилась и медленно открыла глаза, сознание возвращалось обрывками. Сначала она ощутила тепло. Не просто тепло от одеяла, а живое, мощное, окружающее её со всех сторон. Потом осознала положение — она лежала, плотно прижатая спиной к чьей-то груди. Горячие, сильные руки обвивали её талию и плечи, полностью замыкая в объятии. Затылком она чувствовала чьё-то дыхание — ровное, глубокое, спящее.
(Охх...Только не это...)
Она замерла. Это был Бакуго. Его лицо уткнулось в её шею, прямо под ухом. Каждый его выдох, тёплый и влажный, падал на самую чувствительную, скрытую под волосами часть её шеи. По её телу мгновенно пробежали мурашки, хвост, лежавший поверх одеяла, вздыбился и напрягся. Всё её существо сжалось в один болезненно-приятный комок напряжения.
Он не осознавая этого нашёл мою слабость.
Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, будто от этого зависела её жизнь. Её сердце колотилось где-то в горле, тело горело от стыда и от этого невыносимого, щекотного дыхания на шее. Она чувствовала каждую шероховатость его ладоней сквозь тонкую ткань её водолазки.
Он пошевелился во сне, его нос глубже уткнулся в её шею, и губы слегка коснулись кожи. Она невольно дёрнулась, и этого хватило, чтобы разбудить его.
Бакуго хрипло кряхнул, и его объятие на мгновение стало ещё крепче, почти удушающим, прежде чем сознание полностью вернулось к нему. Он замер, осознав ситуацию.
— Ты, да что за хрень... — его голос, низкий и хриплый от сна, прозвучал прямо у неё в ухе. Потом он резко, почти отшвырнув, отпустил её и отодвинулся. — Отвали, кошачья морда.
Она тут же откатилась на край кровати, как ошпаренная. Её уши были прижаты, хвост всё ещё стоял колом. Она пыталась восстановить дыхание, делая вид, что просто неудобно проснулась.
— Нечего тут извиваться, как червяк на сковородке. Бесишь, — проворчал он, садясь на кровати и проводя рукой по лицу. Его спина была к ней, но напряжение в плечах выдавало его собственное смущение.
Ланава сделала глоток воздуха и натянула на себя маску привычной дерзости.
— И тебе доброе утро. Ворчишь как дед, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри она молилась, чтобы он не уловил дрожь. Она делала вид, что ничего не было, надеясь, что он не понял, не вычислил её мгновенную, животную реакцию.
Он обернулся, и его красный взгляд был острым, слишком наблюдательным.
— Доброе утро, значит? А ты как думала, я тебе тут соловьём заливаться буду? И вообще, с чего это я должен что-то помнить? — Он говорил грубо, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он увидел. Он всегда всё видел. — Забудь, что было, и почти, что ты не безгрешность, кошачья морда.
Он прочитал её насквозь. И теперь он знал. Знал, что её шея — это ахиллесова пята, кнопка сброса, слабое место, которое она так яростно охраняла. От этого осознания её бросило в жар, а потом в холод.
— Достал! — вырвалось у неё, и в голосе прозвучала неподдельная злость, смешанная с паникой. — Не успел открыть глаза, а уже вредничаешь!
Она резко спрыгнула с кровати, её движения были резкими и угловатыми, и направилась к двери, собираясь уйти, чтобы скрыться, перевести дух, стереть с кожи память о его дыхании.
— И чё сразу достал?! Сама же прилипла, как репейник! Теперь вали, раз такая гордая! — крикнул он ей вслед, но в его голосе не было настоящего желания, чтобы она ушла. Было то же раздражённое любопытство, что и всегда, но теперь приправленное новым знанием.
— С радостью! — бросила она через плечо, гордо дёрнув хвостом, который наконец начал опускаться. Она схватилась за ручку двери.
— Вали, вали, — прорычал он, ложась обратно на подушку и закрывая глаза, делая вид, что ему всё равно. Но тут же добавил, не открывая глаз: — Только дверь не сломай, а то за твой счёт чинить буду, кошачья морда.
Это было уже слишком. Она обернулась, её глаза сверкнули.
— «Ты моя, ты моя, я тебя не отпущу...» — передразнила она его вчерашние яростные слова голосом, полным яда и насмешки. — Да иди ты!
Она распахнула дверь и с силой хлопнула ею, так что стены дрогнули. Звук грохота разнёсся по тихому утреннему общежитию.
Оставшись один в комнате, Бакуго открыл глаза и уставился в потолок. Через мгновение он рявкнул в пустоту, зная, что она уже не слышит, но не в силах сдержать очередную порцию раздражения:
— Да и катись колбаской! Только потом не ной, что тебя какой-нибудь придурок поймал, а я не спас.
Угроза повисла в воздухе пустой комнаты. Грубая, нелепая, но в ней, как и во всём, что происходило между ними, сквозь колючки раздражения и отрицания, пробивался странный, искривлённый луч чего-то, отдалённо напоминающего заботу. Или, по крайней мере, чувство собственности, которое он уже не мог игнорировать, даже пытаясь взорвать его изнутри.