Эта фарфоровая кукла разбилась.
Воздух в кофетерии всё ещё трещал от недавнего противостояния льда и пламени, но теперь он был наполнен иным напряжением – густым, личным, ядовитым. Шото ушёл, оставив за собой тишину, в которой звенели невысказанные слова и витала тяжёлая фраза: «Ланава… у вас с Бакуго что-то есть?»
Они остались одни. Ланава стояла, застывшая, как разбитая фарфоровая кукла, лицо её было неподвижным и влажным от замёрзших, а теперь тающих слёз. Она тяжело дышала, не в силах пошевелиться, глядя на захлопнувшуюся дверь.
— Тц, чего встала как истукан? — голос Бакуго, хриплый от недавнего крика, врезался в её оцепенение. — Дышать разучилась, кошачья морда? И вообще, что он тебе тут наплёл, этот сосулька?
Его слова, такие привычно грубые, словно вернули её в тело. И с возвращением пришла боль — острая, унизительная. Ноги подкосились. Она вздрогнула.
— …Зачем… — её голос дрожал, едва слышно. Она расстроенно прижала уши. Фарфоровая маска на её лице дала трещину, и из трещин хлынули новые, горячие слёзы. — Кто тебя просил вмешиваться, Катцан? Зачем ты это сделал?
Она посмотрела на него, и в её глазах было столько отчаяния, что даже он на мгновение замер.
— Тебе же плевать на меня, — прошептала она, и каждое слово было как удар хлыста по её же душе. — Ты снова оскалишь зубы и уйдёшь… а я останусь здесь совсем одна… Я навечно останусь одна…
— Чё ноешь, как побитая собака? — рявкнул он, но в его рыке уже не было прежней убедительной ярости. Было раздражение, замешанное на чём-то беспомощном. — Сказал же, не лезь не в своё дело! И вообще, не одна ты тут останешься, так что сопли вытри, кошачья морда!
Но её слёзы становились только горячее. Уши, прижатые к голове, мелко дрожали. Ноги окончательно подкосились, и она рухнула на колени на холодный пол кофетерия. Закрыв лицо руками, она погрузилась в тихие, сотрясающие всё тело рыдания, из которых, казалось, нет выхода.
— Тц, да заткнись ты уже! — его крик был почти отчаянным. Он ненавидел эти слёзы. Ненавидел, как они делали его виноватым. Ненавидел эту слабость, которую не мог взорвать. — Развела тут сопли, как будто мир рухнул! Вставай давай, кошачья морда, надоела ныть!
Он не выдержал. Нагнулся, грубо схватил её за руку выше локтя и рывком поднял на ноги. Она не сопротивлялась, её тело было безвольным и тяжёлым.
Она подняла на него лицо. И он увидел пустоту. Глаза, в которых не осталось ни слёз, ни эмоций — лишь глубокая, бездонная пустота и ледяное отчаяние. Даже её привычный цветочный аромат казался увядшим.
— Почему ты такой грубый, Бакуго… — прошептала она, едва шевеля губами. Звук был призрачным. — Ты пугаешь меня…
Он держал её за руку, но создавалось ощущение, что она рассыпается на части прямо у него на глазах. Эта фарфоровая кукла не просто плакала — она разбивалась, и осколки вонзались ему под кожу.
Он резко отпустил её, будто обжёгшись. Она пошатнулась, но не упала. Просто стояла, глядя сквозь него.
— Как скажешь… — её слова прозвучали тихо, ровно, как холодный ветер. В них не было жизни. Не было того тепла, что он, сам того не замечая, уже начал искать.
Она выдернула свою руку из его ослабевшей хватки и медленно, как лунатик, повернулась к выходу.
— Ты, куда собралась? — его голос прозвучал резко, но уже без прежней мощи. — Я, блять, ещё не закончил! Вернись сюда, кошачья морда, и не строй из себя жертву!
Она на миг замедлилась, но не обернулась.
— Чего тебе?.. — спросила она тем же безжизненным тоном. — Я же не игрушка, Бакуго… Думаешь, можешь издеваться надо мной, а я буду покорно терпеть?
Она сделала ещё шаг к двери.
— Тц, да кто сказал, что ты игрушка? — в его голосе прорвалось искреннее, яростное недоумение. — Просто заебала уже со своими страданиями! Вернись, раз надо, объясню, что ты не права!
Она остановилась в дверном проёме, держась за косяк рукой. Медленно, словно с огромным усилием, повернула к нему своё бледное, безжизненное лицо.
— Я не вернусь, — сказала она чётко. — Сейчас или никогда… говори… Катцан.
Ей оставался один шаг, чтобы выйти на улицу и исчезнуть. Но она застыла, ожидая. В глубине души, под толщей льда и боли, всё ещё тлела крошечная, глупая искра надежды. Надежды, что он её остановит. Не грубостью. Не криком. Чем-то другим.
Бакуго молчал пару секунд, его челюсть была сжата так, что болели скулы.
— Вот же кошачья упёртость, — выдохнул он наконец, раздражённо сжимая кулаки. — Развернулась, стоишь тут, как истукан. Ты думаешь, я буду тут распинаться перед тобой?.. Ладно, слушай. Просто заебало, что ты вечно ноешь, как будто одна ты страдаешь! Все через дерьмо проходят, но не все сопли на кулак мотают!
Она слушала, и пустота в её глазах не рассеивалась.
— Не все сильные, как ты, Бакуго… — тихо, уже почти без эмоций, сказала она. — А я… я не просто ною, Кацкан. Я хочу, чтобы кто-то был рядом… я просто хочу тепла.
— Заткнись, сопливая кошка! — взорвался он снова, потому что не знал другого способа достучаться. — Тепла она захотела! Здесь тебе не грелка, а Академия героев!
Это задело её за живое. Остатки чувств вспыхнули.
— Геройская Академия! — она вдруг крикнула, повернувшись к нему всем телом, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучала не боль, а вызов. — Для этого и появились герои! Чтобы защищать слабых… ты ведь тоже хочешь стать героем, Бакуго?
Её голос на последних словах снова дрогнул, выдав всю её уязвимость.
— Если такая слабая, то чего тут забыла? — парировал он, но уже без прежней убеждённости, его взгляд метался. — Вали домой, кошачья морда, пока я тебя не взорвал нахрен!
И в этот момент что-то в ней окончательно погасло. Раздражённость, боль, последние проблески надежды — всё растворилось. Лицо снова стало бесчувственным, фарфоровым.
— Теперь всё сказал? — её голос был мягким, ровным и мёртвым. — Я услышала тебя.
Она отвернулась к выходу, намереваясь уйти навсегда.
— Да вали уже, раз такая умная! — крикнул он ей в спину, последней отчаянной попыткой сохранить контроль. — Нечего тут сопли морозить, и без тебя тошно!
Её рука уже лежала на ручке двери. Но она снова остановилась. Медленно, очень медленно, повернула к нему лицо. И когда их взгляды встретились, он увидел в её глазах не пустоту. Он увидел холодную, кристаллизовавшуюся злость и такое отвращение, что он инстинктивно отпрянул.
— И да, кстати. Катцан… — её шёпот был опаснее любого крика. — Не смей больше вмешиваться в мои отношения с другими.
Это был последний удар.
***
Розовый свет заката, пробивавшийся сквозь высокие окна коридоров Академии, окрашивал всё в нежные, печальные тона. В этой мёртвой тишине, нарушаемой лишь тихим стуком её собственных шагов, Ланава шла, словно разбитая фарфоровая кукла. Волосы падали на лицо, скрывая синяки под глазами и потухший взгляд. Она просто хотела дойти до своей комнаты, раствориться в одиночестве и дать зажить не только ссадинам на руках, но и чему-то внутри.
Повернув за угол, она застыла: Облокотившись спиной о стену, опустив голову, стоял он. Шото.
(Он ждал меня?...)
— Ланава, — его голос, тихий, но твёрдый, нарушил тишину. Он поднял на неё разноцветный взгляд. — Я ждал тебя. Мне нужно было убедиться, что с тобой всё в порядке, после вчерашнего.
— Я в порядке... — её собственный голос прозвучал отчуждённо, с непривычным холодом. Она опустила глаза, пальцы непроизвольно сжали край фартука. — Это просто ссадины, они заживут...
Сделав шаг с намерением пройти мимо, она почувствовала, как его рука мягко, но неумолимо схватила её за запястье, не давая уйти. Она не сопротивлялась. Остановившись, она медленно подняла на него глаза — глаза, полные такой бездонной боли и отчаяния, что казалось, они вот-вот прольются тихими слезами.
— Шото... Я... — голос сорвался, начал дрожать. Дыхание участилось, сдавив горло. Не хватало сил ни на слово, ни на движение.
— Нет, Ланава, это не просто ссадины, — он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. — Я видел. И ты не в порядке. Не пытайся скрыть это от меня.
Он приблизился, и она почувствовала его горячее дыхание на своей щеке. Его взгляд заглядывал в самую душу, разбивая все хрупкие защиты.
— Куда ты идёшь? — спросил он, и в его голосе была не только тревога, но и твёрдое обещание не отпускать.
Она не могла ответить. Вместо этого она лишь прошептала, губы дрожали, будто её только что спасли от верной гибели:
— Шото...
— Я здесь, — отозвался он, и эти два слова звучали как клятва. — И никуда не уйду. Скажи, чего ты хочешь? Чего просит твоё сердце?
Её сердце? Оно билось в панике, просило прекратить боль, просило тепла, просило... спасения. Она посмотрела на него, и в этот миг мир сузился до его глаз, до его лица, до тишины между ними.
— Что я могу сделать? Просто скажи, — его предложение было простым и ясным, как чистый родник.
И она нашла в себе силы прошептать, дрожащим, едва слышным голосом, цепляясь за его слова как за спасательный круг:
— Останься... просто останься со мной.
Он не заставил себя ждать. Руки Шото обхватили её за талию, мягко, но уверенно повернули и прижали к прохладной стене, заслонив своим телом от всего мира. Не как пленницу, а как нечто драгоценное, нуждающееся в защите.
— Я останусь, — прозвучало у неё над ухом. — Я всегда буду рядом, Ланава. Что бы ни случилось, я не позволю тебе страдать в одиночестве.
В его объятиях лед внутри Лан стал понемногу таять. Она закрыла глаза, чувствуя, как напряжение медленно покидает её плечи. И тогда, в этой тишине и безопасности, её губы сами прошептали следующее желание, прежде чем разум успел его остановить:
— ...хочу....Тебя.
Она закрыла глаза и едва заметно подалась вперёд. Мир застыл. Застыло дыхание, замерло сердце в груди, в трепетном ожидании.
— Ланава, — он произнёс её имя, как откровение. — Я... всегда был твоим.
Его прикосновение было нежным, почти неуверенным. Он приблизился, и их губы встретились. Сначала это было лёгкое, робкое касание, пробующее, исследующее. Но затем в нём пробудилась жажда, ответившая на её молчаливую мольбу. «Ещё...» — просило что-то внутри неё, и она сама, уже не та хрупкая кукла, а живая, задыхающаяся от чувств девушка, приподнялась на цыпочки, отвечая на его поцелуй.
— Шото... ещё... — вырвалось у неё между поцелуями, её руки скользнули по его плечам, обвили спину, вцепились в ткань кофты. Она хваталась за него, как за глоток воздуха, после отчаянной попытки утопиться. Не понимая, что ей владело: искренние чувства или желание доказать свою значимость.
— Лан... Я здесь. И я хочу этого тоже, — он отвечал на её порывистость, целуя в ответ, крепко прижимая к себе, как будто боялся, что она рассыплется или исчезнет.
По её телу пробежала волна мурашек, от кончиков пальцев до самой макушки. С нежностью, полной доверия, она запустила пальцы в его двухцветные волосы, погладила. И затем, в порыве абсолютной уязвимости и отдачи, наклонила голову, обнажив перед ним шею — жест полного доверия, жест просьбы и принятия.
Он замер на мгновение, его дыхание тоже стало неровным.
— Я... понимаю, — тихо сказал он, и в его голосе звучало благоговение.
Его губы мягко коснулись её кожи у ключицы, затем переместились к чувствительной линии шеи. Она вздрогнула, почувствовав, как под его прикосновением дрожит её кожа.
— Ты уверена? — прошептал он, его губы едва касались её шеи, давая последний шанс отступить.
Ответом ей было лишь её молчание, полное согласия, и её руки, крепче вцепившиеся в него. Она была уверена. В этом тёплом закатном свете, в его крепких руках, в его нежных, но жадных поцелуях, она наконец-то чувствовала себя не разбитой, а... целой. Спасённой. И больше не одинокой.