"Моя Геройская Академия" пробуждение Королевской кошки.

Мир, как ни в чём не бывало, продолжал крутиться. Солнце пекло нещадно, но Ланава, открывая столовую Геройской Академии, надела тёмную водолазку с длинным рукавом и высоким горлом. Ткань, плотная и душная, скрывала под собой ландшафт из синяков и ссадин — немые свидетельства вчерашней встречи с темнотой. Вместо привычной лёгкой юбки — чёрные брюки. На щеке, под левым глазом, жёлтый пластырь маскировал неглубокую царапину. Каждое движение отзывалось тупой болью, но работа не ждала.

Утро прошло в привычной суете. Запах еды, звон посуды, смех студентов. Ланава автоматически выполняла свои обязанности, улыбаясь знакомым лицам, пока не почувствовала на себе пристальный, неотрывный взгляд. Тяжёлый, изучающий. Она подняла глаза, просканировала зал — и замерла.

За дальним столиком у окна сидел Шото Тодороки. Он не ел. Не пил. Он просто сидел и смотрел на неё. Его гетерохромные глаза — лед и пепел — были прикованы к ней с такой интенсивностью, что воздух между ними казался наэлектризованным. В его взгляде не было тепла, не было узнавания из прошлого. Была холодная, аналитическая тревога.

Ушки Ланавы дрогнули, насторожившись. Их взгляды встретились через весь зал. На долю секунды в его глазах что-то мелькнуло — щемящее, болезненное. Затем, без единого слова, он резко поднялся, развернулся и вышел из столовой, оставив после себя неловкую тишину и холодок недоумения у неё в груди.

Рабочий день тянулся мучительно долго. Обычная рутина теперь казалась призрачной, насквозь пропитанной этим молчаливым, тревожным взглядом. Когда наконец захлопнулась дверь столовой, Ланава почти побежала в кофетерий UA — своё второе, вечернее пристанище. Здесь, среди запаха кофе и сладкой выпечки, она надеялась найти хоть какое-то успокоение.

Выкладывая пирожные на витрину, её пальцы дрожали. Перед глазами снова и снова всплывало его лицо. Задумчивое. Отстранённое. Интересно, почему он ушёл? И где пропадал все эти дни? Почему сейчас?..

Мысли кружились вихрем, поглощая её целиком. Она так углубилась в себя, что не услышала осторожных шагов, не почувствовала приближения и присутствия другого. Пока тихий, пронизывающий душу шёпот не разорвал тишину, заставив её вздрогнуть и чуть не уронить тарелку.

— Ланава…

Она медленно подняла глаза. И увидела его. Шото стоял перед прилавком, близко, слишком близко. На его обычно бесстрастном лице бушевала буря. Тревога стирала все маски, обнажая неприкрытую боль в его взгляде.

— Что с тобой случилось? — его голос был низким, надтреснутым. — Так это правда? На тебя действительно вчера напал злодей?..

Она чувствовала, как учащённо бьётся его сердце, слышала его прерывистое дыхание. Всё в ней сжалось. Она опустила глаза, стиснув зубы.

— Всё в порядке, Шото, — пробормотала она, пытаясь отвести взгляд.

— За дурака меня держишь?! — его голос, обычно такой сдержанный, сорвался, в нём впервые зазвучало настоящее, живое раздражение. — Сегодня жара стоит, а ты в водолазке! Ты хоть видишь себя со стороны?!

Он двинулся быстрее, чем она ожидала. Его рука, холодная даже через ткань, схватила её за запястье. Резким движением он задрал рукав её водолазки.

Воздух вырвался из его лёгких тихим, шипящим звуком. На нежной, бледной коже её предплечья цвели ужасающие фиолетово-жёлтые синяки, пересечённые алыми ссадинами. Картина была безмолвным криком о пережитом насилии.

Взгляд Шото, полный секунду назад раздражения, теперь наполнился чем-то сокрушительным — жгучей жалостью, состраданием и немой яростью.

— Почему… — прошептал он, и его голос дрогнул. — Кто посмел?..

Он не отпускал её руку, его пальцы сжимались всё сильнее, будто пытаясь защитить, заместить ту боль, что она перенесла. Он злился. Страшно злился. Но не на неё. На себя. За то, что не оказался рядом. За то, что позволил этому случиться.

— Как тебе хватает наглости?! — неожиданно для себя самой вырвалось у Ланавы. Она рванула руку, но он держал крепко. Глаза её вспыхнули, наконец прорвалась та боль, что копилась все эти дни молчания. — Где ты был, Шото? Почему пропал на столько дней? Почему не отвечал на мои звонки и сообщения?! А теперь, спустя столько времени, ты заявляешься здесь и требуешь от меня ответов?!

Слёзы, предательские и горячие, покатились по её щекам. Ушки прижались к голове, мелко дрожа от напряжения.

Шото опешил. Прямота вопроса, накопившаяся обида в её голосе заставили его отступить на шаг в мыслях. Он замолчал, его взгляд метался, избегая её глаз, а потом снова нашёл их.

— В тот вечер… — начал он тихо, произнося каждое слово с усилием. — Помнишь, кто-то застал нас в кофетерии? Это был работник моего отца. Он шпионил за мной… Старатель, узнав о нашей… связи. в тот же вечер забрал меня из академии. Запретил общаться с «беспричудной слабачкой».

Он произнёс эти отцовские слова с такой горечью, что Ланава почувствовала, как её собственная обида на миг отступает, сменяясь щемящей жалостью к нему.

— Я… я думал, что тебе будет лучше без меня, — он виновато опустил взгляд, но его рука сжала её запястье ещё крепче, как будто боясь, что она исчезнет, если он отпустит. — Из-за моего отца у тебя могли быть проблемы… Но когда я узнал о нападении злодея… я не смог больше оставаться в стороне. Ланава. Я… я так переживал за тебя.

Его признание, такое искреннее и уязвимое, добило её. Слёзы текли уже без остановки, смешиваясь с обидой, болью и диким, нелепым облегчением от того, что он здесь. Что он не бросил её по своей воле.

В этот момент, когда пустой кофетерий содрогался от накала невысказанных эмоций, звякнули колокольчики на входной двери.

Резкий, знакомый звук врезался в напряжённую тишину, как нож. Шото обернулся.

***

В дверном проёме, застыв словно изваяние, стоял Кацуки Бакуго. Его взгляд, острый и мгновенно всё оценивающий, скользнул с заплаканного лица Ланавы на руку Шото, сжимающую её запястье, на задратый рукав и синяки под ним. Что-то в его каменном выражении лица дрогнуло и рухнуло. Он сам не заметил, как его кулаки сжались так, что костяшки побелели, а в ладонях затрещали крошечные, опасные искры.

Тишина стала густой, липкой, наполненной запахом внезапно вспыхнувшей пороховой бочки.

— ЭЙ ТЫ, КОЗЁЛ! — рёв Бакуго разорвал пространство, заряженный чистейшей, неконтролируемой яростью. — ЖИТЬ НАДОЕЛО?!

Шото медленно, с ледяным спокойствием, опустил руку Ланавы. Он развернулся к Бакуго всем телом, и его взгляд, только что полный боли, теперь стал острым и безжалостным, как зимний ветер.

— Не лезь не в своё дело, — прошипел он, и из его рта вырвалось облако ледяного пара, повисшее в воздухе между ними.

— СЛЫШЬ! КУДА ХОЧУ ТУДА И ЛЕЗУ! НЕ УКАЗЫВАЙ МНЕ, БЛЯДИНА! — Бакуго сделал шаг вперёд. Воздух вокруг него задрожал от жара, запах жжёного сахара и озона стал почти осязаемым. Искры с его ладоней рассыпались на пол, оставляя мелкие опалины на линолеуме.

Ланава застыла, парализованная страхом. Она видела надвигающуюся бурю, чувствовала, как ледяное излучение Шото борется с волнами жара от Бакуго. Стоя рядом с Шото, она ощутила резкий ледяной порыв. Слёзы на её щеках моментально превратились в тонкие кристаллики инея.

И впервые за всю свою жизнь, наблюдая за Бакуго, она увидела в его взгляде не просто привычную злость. Это была жадность. Дикая, иррациональная, собственническая жадность. Как у трёхлетнего ребёнка, который внезапно увидел, что его новую, только что найденную и ещё не понятую игрушку пытаются забрать. Он не просто злился на Шото. Он не желал делиться. И это осознание было страшнее любой ярости.

Два полюса — лед и пламя — сошлись в тесном пространстве кофетерия, а между ними, разрываемая на части, стояла она. С разбитым сердцем, синяками на руках и ледяными слезами на щеках. Готовая стать полем боя в войне, которую не начинала и которую уже не могла остановить.

Воздух в кофетерии больше не просто вибрировал — он трещал, как тонкий лёд под ногами, готовый расколоться в любую секунду. Два полюса — леденящий холод, исходивший от Шото, и сжигающий жар, пышущий от Бакуго — сошлись так близко, что Ланаве казалось, её кожу сейчас разорвёт на части. Она стояла между ними, разрываемая на атомы, и единственным якорем была ледяная хватка Шото на её запястье.

Её собственное дыхание вырывалось клубами пара, смешиваясь с ледяным туманом от Шото. Застывшие слёзы на щеках превратили её лицо в хрупкую, стеклянную маску — лицо испуганной фарфоровой куклы, которую вот-вот уронят.

— Шото, Бакуго, прекратите… — её шёпот был едва слышен, потерянный в гулком напряжении между мужчинами.

Она попыталась отшатнуться, сделать хоть шаг назад, в сторону безопасности, которой не существовало. Но рука Шото, обычно такая осторожная, сейчас держала её с неестественной силой, не отпуская.

— …Не нужно… — выдохнула она, и её голос сорвался.

Этот тихий, разбитый звук, казалось, достиг обоих.

Бакуго, чьи кулаки уже сжимались, а воздух вокруг ладоней начинал смертельно раскаляться, вдруг резко остановился. Его взгляд, пылающий чистой яростью на Шото, метнулся к ней. Он увидел, как дрожат её побелевшие губы. Как её глаза, широко раскрытые, смотрят сквозь него в пустоту. Взрыв, уже собравшийся на кончиках его пальцев, замер, не родившись. Он смотрел на её «фарфоровое» лицо, и что-то в его ярости дало трещину.

Шото, в свою очередь, следивший за каждым движением Бакуго, тоже заметил перемену в ней. Его ледяной, сосредоточенный на противнике взгляд скользнул по её лицу — по этим застывшим, кристаллизованным слезам, по абсолютному ужасу в глазах. И это заставило его отшатнуться. Его пальцы разжались сами собой, выпуская её запястье, как будто он наконец осознал, что причиняет боль. Его собственная рука повисла в воздухе на мгновение, прежде чем он опустил её.

Тишина, наступившая после этого, была ещё страшнее криков. Она была густой, тяжёлой, наполненной невысказанными вопросами.

Именно тогда Шото нарушил её. Он перевёл взгляд с Ланавы на Бакуго. Его голос, когда он заговорил, был низким, ровным, но в нём вибрировало напряжение стальной струны.

— Ланава… — он произнёс её имя, и оно прозвучало как диагноз. — У вас с Бакуго что-то есть?

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный, как обнажённый нерв. Он не звучал как ревность. Скорее, как попытка понять, на какую территорию он вообще пытался ступить. «Видимо, я зашёл не вовремя».

Бакуго, который секунду назад был готов сокрушить всё вокруг, смутился. Яркая, почти детская вспышка замешательства промелькнула на его лице, прежде чем её поглотила новая, ещё более свирепая волна гнева. Но на этот раз гнев был направлен не только на Шото, но и на этот вопрос, на саму ситуацию, на свою собственную реакцию.

— ДА КАКАЯ ТЕБЕ РАЗНИЦА, ЧТО У МЕНЯ С НЕЙ ЕСТЬ, СОСУЛЬКА?! — его рёв оглушительно разнёсся по маленькому помещению, заставив дрогнуть чашки на полках. — ПРОВАЛИВАЙ, ПОКА Я ТЕБЕ РОЖУ НЕ РАЗБИЛ, ПРИДУРОК!

Но Шото уже не смотрел на него с вызовом. Он закрыл глаза, сделав медленный, очень глубокий вдох. Когда он выдохнул, его слова были тихими и обдуманными, контрастируя с криком Бакуго.

— Я ещё не договорил. Продолжим позже.

Морозные кристаллы, повисшие в воздухе вокруг него, начали медленно таять, теряя свою острую форму, превращаясь в холодную влагу. Он снова посмотрел на Ланаву. Его гетерохромные глаза — лед и пепел — будто хотели сказать ей что-то важное, что-то, для чего не хватало времени или слов. В них мелькала та самая боль и вина, что она видела раньше, смешанная с новой, горькой от понимания.

Но он ничего не сказал. Просто молча, с непривычной для него неловкостью в движениях, развернулся и направился к выходу. Дверь кофетерия открылась и закрылась за ним с тихим щелчком.

Их осталось двое.

Ланава стояла неподвижно, всё ещё не в силах пошевелиться. В ушах гудело от адреналина. Она тяжело, прерывисто дышала, её взгляд был прикован к той самой двери, за которой только что исчез Шото. Всё её тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Она была одна. Одна в комнате с Кацуки Бакуго, чья ярость ещё пылала в воздухе, а вопрос Шото — «У вас с Бакуго что-то есть?» — висел между ними, огромный и неотвеченный, как призрак, которого теперь уже не изгнать.