Игра в кошки мышки: Подземное тепло
Сознание вернулось к Ланаве внезапно и беспощадно. Не через плавное погружение, а через оглушительный звон в ушах и всепоглощающую, густую тьму. Она резко открыла глаза, но не увидела ничего. Абсолютная чернота, холодная и давящая. Паника, острая и животная, сжала горло. Тело затряслось мелкой дрожью, хвост взъерошился, а ушки напряжённо завращались, пытаясь уловить хоть какой-то знакомый звук в этой беззвучной пустоте. Где я? Что случилось? Глаза не привыкли, ничего не видно... страшно.
— Да чтоб тебя, — прорезал темноту грубый, знакомый голос. — И чего ты трясёшься, как лист на ветру? Заткнись и не ной.
Облегчение, острое и слабое, пронзило страх. Она узнала этот раздражённый тон.
— Бакуго, это ты? — её собственный голос прозвучал хрипло и испуганно. — Где мы? Что происходит?
Она вжалась в холодную, шершавую стену. Дыхание участилось, превратившись в короткие, хриплые вздохи. В горле встал ком. Она отчаянно принюхалась, но в воздухе не было ничего знакомого — только запах сырости, пыли и металла. Вспышки мелких, сдержанных взрывов на мгновение озарили темноту, и она увидела его — он стоял неподалёку, и его взгляд, острый и оценивающий, был прикован к ней.
— Не могу... дышать... — прохрипела она, чувствуя, как паника сжимает лёгкие.
— Заткнись, кошачья морда, — последовал резкий ответ, но в нём не было прежней чистой злобы. Было нетерпение, окрашенное чем-то ещё. — Мы в туннелях под городом, и если ты сейчас сдохнешь, мне придётся тебя тащить.
Он приблизился, и в следующей вспышке она увидела, как его рука грубо, но без реальной силы сжала её запястье. Тепло его кожи, обжигающее и живое, пронзило ледяной холод её собственной.
— Дыши, как нормальный человек, или я тебе челюсть сломаю.
Его прикосновение, странное и неожиданное, стало якорем. Страх начал отступать перед простой, грубой реальностью его присутствия. Она жадно глотнула воздуха, чувствуя, как лёгкие постепенно наполняются.
— Не уходи... — вырвалось у неё, почти моля.
— Заткнись, я не собираюсь никуда уходить, — пробурчал он, но не отпустил её руку. — Мы в туннелях, ясно? Ты вырубилась, пришлось тащить твою кошачью задницу сюда. По тоннелям можно быстрее добраться в город к целителю. Но раз ты решила так быстро сдохнуть, пришлось остановиться и дать тебе раздуплиться. Не благодари.
Постепенно она пришла в себя. Холод тоннеля, пронизывающий до костей, заставил её снова затрястись.
— Холодно... — прошептала она, и её дыхание превратилось в белое облачко пара. — Спасибо, Бакуго... Но почему ты принёс меня именно сюда? Здесь же нет ни души... здесь так страшно.
— Заткнись. Здесь безопасно, понимаешь? — он резко оборвал её, отводя взгляд. — И нечего сопли распускать.
Она почувствовала, как он почти незаметно придвинулся ближе, широким плечом заслоняя её от потока холодного воздуха, тянувшего из глубины туннеля.
— Значит, здесь безопасно. Хорошо... — она сжалась в комок, пытаясь сохранить тепло, но дрожь не утихала. — Прости... никак не могу согреться...
— Да чтоб тебя, как будто я не вижу, что ты трясёшься, — проворчал он, раздражённо покосившись на неё. Внезапно он скинул с себя куртку и грубо швырнул её в её сторону. — Держи, надень.
Она, всё ещё дрожа, натянула куртку. Ткань была тёплой от его тела и пропитанной стойким, узнаваемым запахом — горелого сахара, пороха и чего-то сугубо индивидуального, что было просто им. Этот запах неожиданно успокоил её больше, чем любое слово.
— А как же ты? Ты ведь тоже замёрзнешь? — спросила она, по-прежнему сжимаясь в комок, но уже заглядывая ему в лицо.
— Мне не холодно, я взрывами греюсь, идиотка, — отрезал он, отворачиваясь. — Просто заткнись и не ной.
Она почувствовала, как его взгляд скользнул по ней, прежде чем он окончательно отвернулся, что-то невнятно бормоча про «идиоток». Но куртка уже лежала на её плечах.
— Спасибо... — дрожа, прошептала она. — Она пахнут... горелым сахаром... как ты. — Сказав это, она не смогла сдержать лёгкую, слабую улыбку и уткнулась лицом в воротник.
— Да чтоб тебя, не нюхай мои вещи! — он резко обернулся, и в его взгляде вспыхнуло знакомое раздражение. — И не улыбайся, как придурошная кошка. Просто заткнись и грейся, пока я не передумал.
Но она уже видела. Её глаза, давно приспособившиеся к темноте, теперь горели в ней мягким кошачьим светом. Она отчётливо видела его лицо. И видела, как в его привычной агрессии на миг дрогнула маска, как в глубине его взгляда мелькнуло что-то неуловимое — замешательство, смущение, будто он впервые столкнулся с чем-то, что не мог контролировать. Не её страхом или болью, а этой... тихой благодарностью, этой улыбкой, прижатой к его куртке.
***
Тишина в туннеле была обманчивой. Бакуго, опираясь спиной о холодную стену, сканировал темноту привычным, боевым взглядом, но его мысли были странно раздвоены. Одна часть, острая и подозрительная, отслеживала каждую тень. Другая — с раздражением фиксировала лёгкий шорох ткани и тихое дыхание девушки, укутавшейся в его куртке. Запах горелого сахара, смешанный с её цветочным ароматом, витал в сыром воздухе, сбивая с толку. Какая безопасность? Глупость. Просто тут не светят фонари и не шастают патрули. И всё.
Он ошибался. Смертельно.
Предчувствие, острое и ледяное, пронзило его за секунду до шороха — не того, тихого, что издавала она, а другого, склизкого, ползучего. Он обернулся — и время остановилось.
Темные, жилистые лианы, будто выросшие из самой тьмы, уже обвивали Ланаву. Они сжимали её с бесчеловечной силой, вырывая из куртки. Ткань бесшумно шлёпнулась в грязь. Её глаза, широко раскрытые, полные немого ужаса, встретились с его взглядом на долю мгновения, прежде чем лиана перекрыла ей рот. Её тело, беспомощное и легкое, уже тащили вглубь туннеля, поглощала жадная темнота.
Из черноты раздался голос, скрипучий и довольный:
— Чёрт, заметил всё-таки. Тогда мне стоит поблагодарить тебя за столь щедрый подарок. С этой девкой я как следует развлекусь. А ты ступай домой, сопляк, если не хочешь проблем.
Мысли в голове Бакуго пронеслись со скоростью взрыва. Злодей. Подземные туннели. Информация закрытая… Чёрт, опять эта кошка влипла! Но подступающая ярость была такой чистой, такой всепоглощающей, что она сожгла всё — и раздражение, и расчёт, и даже тень страха. На его лице, искаженном гримасой безумия, растянулась ухмылка. Не та, что бывает перед тренировкой. Та, что бывает перед уничтожением.
— Эй ты, лиана-переросток, — его голос прогремел, разрывая гнетущую тишину. — Сегодня явно не твой день.
Он слегка пошатнулся, не от слабости, а от сдерживаемой мощи, собирающейся в ладонях. Руки опустились, ладони развернулись в сторону тьмы, где мелькало отступающее тело злодея.
— А ну иди сюда, рассада недоделанная!
В тот же миг тишину разорвали оглушительные взрывы. Не один, а серия, выстроенная в смертоносный залп. Бакуго рванул с места, не бегом — реактивным выстрелом. Взрывная волна пронесла его по туннелю за секунды. В прыжке он резко перевернулся, динамика его тела была идеальным оружием. Приземлившись перед фигурой злодея, он приставил раскалённую докрасна ладонь прямо к его лицу.
— СДОХНИ!
Стены тоннеля содрогнулись. Ярчайшая вспышка на миг превратила ночь в день, осветив искажённое ужасом лицо противника, и яростное, неумолимое лицо Бакуго. Лианы, душившие Ланаву, мгновенно ослабли, бросив её, чтобы защитить хозяина. Злодей, обожжённый и оглушённый, с воплем метнулся в бегство.
Бакуго сделал шаг в погоню — и замер. Грудь сдавило тисками ледяной, животной тревоги. Он медленно, против воли, обернулся.
Ланава лежала на земле. Неподвижно. Губы — синие. Лицо — фарфорово-белое. Грудь не вздымалась.
(Она не дышит… Блять, сколько же с ней проблем!)
Он бросил последний взгляд в темноту, куда сбежал враг. Всего секунда — и он развернулся, бросившись обратно. Всё — погоня, опасность, ярость — исчезло.
— Эй, идиотка, очнись! — Его руки, только что извергавшие разрушение, грубо впились в её плечи, встряхивая. Тело было гибким и ледяным. (Чёрт, она ледяная…)
— Я не шучу, быстро очнись, тупица! Я тебе не нянька! — Его голос дрогнул, выдавая панику, которую он никогда бы не признал. Он приподнял её, уложил к себе на колени, пытаясь согреть. Холод пробирал до костей. Он приложил ухо к её груди. Тишина. Абсолютная.
Он оцепенел. Мир сузился до этой точки.
— Нет.....Не смей! КАКАЯ ЖЕ ТЫ СЛАБАЧКА!
Его собственный крик, полный отчаяния и гнева, эхом разнёсся по тоннелю. Он действовал на автопилоте. Скрестил руки на её груди и начал давить, считая сквозь стиснутые зубы.
— Раз, два, три, четыре, пять, шесть…
Выдох. Он наклонился над её бледным лицом, замер в миллиметре от синих губ. В нос ударил цветочный аромат, слабый, как воспоминание. Он стиснул зубы.
(Соберись, слабак!)
Он прижался к её холодным губам и сделал резкий, мощный выдох, пытаясь вдохнуть в неё жизнь. Затем снова — руки на грудь.
(Теперь сердце… раз, два, три, четыре…)
Тёмный тоннель наполнился новым, пронзительным напряжением. Ярость сменилась отчаянием, отчаяние — слепым, цепким упрямством. Он сидел на сырой земле, держа её на коленях, и повторял цикл. Снова и снова. Работай. Дыши.
На её бледную щеку упала горячая, солёная капля. Она не взорвалась. Это была не пот.
Тоннель поглотили темнота, холод и звенящая тишина, нарушаемая только его хриплым дыханием и глухими ударами. Ледяной ветер сквозил по спине. Он уже почти не чувствовал рук.
И вдруг — тепло. Мягкое, пушистое, живое. Он вздрогнул. Открыл глаза, которые сам не помнил, когда закрыл.
Его обнимал хвост. Её хвост. Он обвился вокруг него, тёплый и плотный, как живое одеяло.
В звенящей тишине раздался шёпот, слабый, как дуновение:
— Бакуго…
Он замер. Не смея дышать. Её ресницы дрогнули. Из полуоткрытых губ вырвался хриплый вздох. Потом ещё один. Грудь под его ладонями слабо, но ощутимо вздыбилась.
Она была жива.
Он сидел, всё ещё держа её, ощущая тепло её хвоста вокруг себя и слабую пульсацию жизни под руками. Все слова, все проклятия застряли в горле. В этот миг он знал только одно: если она умрёт, он разорвёт на куски не только того злодея. Он разорвёт этот тоннель, город над ним и, возможно, даже собственные руки, которые оказались слишком слабы, чтобы защитить её вовремя. Но сейчас она дышала. И этого было достаточно.