Игра в кошки мышки: Горелый сахар и грёзы.
Тоннель отступал в темноту, но холод и страх, казалось, намертво впились в кости Ланавы. Её тело, обессиленное и ледяное, отказывалось слушаться. Хвост, который всего несколько минут назад обвивался вокруг Бакуго, теперь бессильно волочился по земле.
— Бакуго, мы можем отсюда уйти? — её голос прозвучал тонко, как паутина. — Тут так холодно…
По её щеке скатилась горячая слеза, контрастируя с ледяной кожей. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Остаток сил ушёл на тот хриплый вздох жизни.
— Бакуго, — снова прошептала она, уже почти беззвучно. — А вдруг злодей вернётся? Мне так страшно…
— Заткнись, идиотка.
Его голос был грубым, но в нём не было прежней чистой ярости. Было усталое, тяжёлое раздражение. Он развернулся к ней, и прежде чем она успела что-то понять, его руки — те самые, что только что спасали её жизнь, — подхватили её. Одна — под спиной, другая — под согнутыми коленями.
— Я тебя на себе потащу, если надо, — проворчал он, поднимая её. — И этот хрен больше не вернётся. Я ему башку оторву, поняла?
Тепло его тела, живое и почти обжигающее после холода тоннеля, проникло сквозь одежду. Ланава медленно открыла глаза, увидела его серьёзное, напряжённое лицо так близко.
— Так гораздо теплее… — прошептала она, почти неосознанно. — Оторвёшь бошку? — слабая попытка шутки провалилась в тишину.
Он не ответил. Он просто нёс её, шагая твёрдо и быстро, будто боялся, что если остановится, то свалится сам.
— Хорошо, я верю, что ты меня защитишь, — выдохнула она, чувствуя, как сознание снова начинает плыть. На этот раз не в холодную бездну, а в тёплое, безопасное забытьё. — Ты же тогда обернулся, когда лианы тащили меня…
Её голова упала ему на плечо. Последнее, что она почувствовала, — его крепкие руки, держащие её, и его резкое, сдавленное:
— Защищу, блять. Разнылась тут, как будто у меня других дел нет.
***
Очнулась она в темноте, но это была другая темнота. Не сырая, не враждебная. Воздух пах пылью, металлом и… им. Горелым сахаром, потом и чем-то неуловимо домашним. Она медленно открыла глаза, различая в полумраке очертания комнаты. Простой, строгий интерьер. Кровать, на которой она лежала, была твёрдой, а подушка… пахла им. Это его комната. Его кровать.
Смущение волной накрыло её. Она поёжилась, пытаясь собрать мысли. В памяти всплыли обрывки: взрывы, синие губы, его крик, его руки на её груди, его губы на её… Она резко сглотнула.
— Бакуго? — тихо позвала она, оглядываясь. В комнате, кроме неё, никого не было. Паника, острая и мгновенная, сжала горло. — Бакуго, где ты?
Тишина. Шаг за дверью. Она вздрогнула. Дверь открылась, и в проёме возникла его высокая, немного фигура.
— Прошу, не уходи далеко, не оставляй меня здесь одну… — её голос дрогнул. Хвост взъерошился сам по себе при воспоминании о склизких лианах. — Мне всё ещё страшно…
— Заткнись, — было всё, что он сказал, войдя и закрыв дверь, — С чего ты взяла, что я собираюсь уйти? — он бросил на неё раздражённый взгляд, скидывая с себя куртку. — И не строй из себя невинность, кошачья морда. Ляжешь с краю, если боишься. И чтоб не смела трогать.
Его слова были резкими, но в них не было отстранённости. Она почувствовала, как страх отступает, сменяясь странным облегчением. Он не ушёл.
— Хорошо… — прошептала она и переместилась на самый край широкой кровати, превратившись в маленький, замерший комочек.
Он погасил свет и сел на пол у кровати, спиной к ней. В темноте его силуэт казался огромным и непробиваемым. Она видела затылок со светлыми, непокорными волосами, широкие напряжённые плечи, слышала его ровное, намеренно замедленное дыхание. Этот звук, это присутствие были сильнее любого успокоительного. Напряжение постепенно покидало её тело. Дыхание выравнивалось. Запах горелого сахара с его подушки смешивался с ароматом его кожи, и это сочетание странно убаюкивало. Она сжала в руке край одеяла и провалилась в сон.
***
Кошмар пришёл быстро и безжалостно. Снова тоннель. Снова лианы, сжимающие так, что хрустят кости. Снова тот скрипучий голос. И самое страшное — его спина. Бакуго шёл вперёд, не оглядываясь. Она кричала, звала, но звук застревал в пережатом горле. Он растворялся во тьме, а её тащили всё глубже…
— …Бакуго… — её собственный стон вырвал её из сна наполовину. Ушки дёргались, дыхание сбилось. — Бакуго… хмм… нет… не нужно… прошу…
— Заткнись, кошатина, — сквозь сон донёсся его голос, раздражённый и сонный. — Во сне тоже ноешь, как будто я тебе что-то должен. Спи давай, пока я тебя отсюда не выкинул к чертям.
Но кошмар не отпускал. Она металась, бормоча его имя, а когда злодей в её сне снова начал распускать лианы, она вскрикнула и резко открыла глаза.
Прямо над ней, в сантиметре от её лица, замерла его рука. Пальцы были напряжены, готовые то ли оттолкнуть, то ли… коснуться. Он стоял над кроватью, весь — воплощение напряжённого ожидания.
Не успев отличить сон от яви, она инстинктивно зарычала, скалясь, как дикий зверёк.
— Больная? — раздался его голос, и в нём прозвучало что-то похожее на растерянность.
Она моргнула, фокус вернулся. Перед ней был он. Не злодей. Бакуго. С опущенной рукой и хмурым взглядом.
Осознание пришло вместе с новой волной страха, стыда и беспомощности. Вся пережитая боль, удушье, холод — всё нахлынуло разом. Она тяжело выдохнула, уткнулась лицом в его подушку и разрыдалась — тихо, безнадёжно, сотрясаясь всем телом.
— Ты, разреаелась тут как маленькая, — пробурчал он, но не ушёл. — Чего ревешь, как резаная? Приснилось что-то? Говори давай, или заткнись.
— Прости, Бакуго… — она вытирала ладонью слёзы, которые текли бесконечным потоком. — Я не могу его забыть… Я тогда так испугалась… Он сжимал моё тело… почти ломая кости… Я не могла дышать… Мне было невыносимо больно…
— Заткнись, соплятина. Хватит ныть, как будто я виноват, что ты слабачка. Тебя спасли, вот и радуйся, а не реви тут, как будто тебя режут.
Но его обычные колкости сейчас не работали. Она смотрела на него мокрыми, полными мольбы глазами, её ушки бессильно упали по сторонам.
— Прошу… не уходи… — выдохнула она. — Побудь ещё немного со мной…
— Ты, только не начинай. Зачем мне тут торчать, как няньке? У тебя что, от моего присутствия кошмары кончатся?
Он фыркнул, но… не ушёл. Он тяжело вздохнул, плюхнулся на пол спиной к кровати, демонстративно скрестив руки на груди.
— Спи уже, пока я не передумал терпеть твою тушу.
Хотя его слова были резкими, она почувствовала, как он, неохотно, но остался. Боясь пошевелиться и спугнуть это хрупкое перемирие, она затихла, лишь вслушиваясь в его дыхание. Оно было громким, нарочито ровным.
Но постепенно это дыхание менялось. Напряжение в его плечах спадало. Дыхание становилось глубже, протяжнее. Его голова под собственным весом медленно склонялась к плечу, грозя упасть. Он боролся со сном, но усталость брала своё.
Ланава, чей собственный сон отступил, наблюдала за этой тихой битвой. Импульс был сильнее страха. Медленно, очень медленно, она придвинула свой пушистый хвост и подложила его ему под щеку, на место падающей головы.
Он уткнулся в мягкий мех, как в подушку, и его тело окончательно обмякло.
— Чё за хрень? — пробормотал он сквозь сон, но даже не попытался отстраниться. — Не трогай меня своими кошачьими прибамбасами…И не думай, что я сплю, идиотка, — добавил он уже совсем невнятно. — Просто… заткнись…
Он продолжал делать вид, что всё под контролем, хотя уже почти проиграл войну со сном. Она чувствовала его дыхание на своём хвосте, лёгкое давление его головы, даже пульсацию вены на шее, которую она могла разглядеть в полумраке.
(Даже сейчас ты не можешь расслабиться, Бакуго… Как же тебе тяжело…)
Жалость, нежность и что-то ещё, тёплое и щемящее, переполнили её. Осторожно, затаив дыхание, она протянула руку. Кончики её пальцев мягко коснулись его волос — тех самых светлых, непокорных прядей. И медленно, нежно Лан провела по ним.
Он вздрогнул всем телом, напрягся, как пружина. Но не оттолкнул. Не зарычал. Он просто замер, позволив этому прикосновению случиться.
(Позволь мне остаться, Бакуго…)
— Тц, делай что хочешь, кошатина, — его голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в её хвост. — Но не думай, что я тебе позволю вытворять всякую хрень. Просто…сиди тихо. И не трогай мои волосы, поняла?
Но запрет был произнесён уже после того, как она его коснулась. И он звучал как просьба.
— Угу… — прошептала она в ответ.
И провела рукой по его волосам ещё раз, вкладывая в это движение всю накопленную за ночь благодарность, тепло и ту странную, болезненную нежность, которая родилась там, в тоннеле, между жизнью и смертью.
Она заметила, как его уши (обычные, человеческие) слегка покраснели на кончиках. В комнате повисло что-то особенное, тихое и тягучее, что не смог скрыть даже он.
Потом он сделал движение — протянул руку и взял её за запястье. Не грубо. Не чтобы отбросить. Он просто обхватил его своими тёплыми, шершавыми пальцами, будто проверяя, что она здесь, реальная. Он хотел убрать её руку со своей головы, но замер, не в силах разжать её ладонь. Так они и остались — он, сидя на полу у кровати, держа её за руку, она, лежа на краю и нежно обвивая его шею хвостом.
— Чего смотришь?.. — пробурчал он едва слышно, не открывая глаз. — Не пялься, как будто я тебе тут ручку подарил. Просто…
Он не закончил. Предложение потерялось где-то между сном и явью. Его дыхание окончательно выровнялось, стало глубоким и спокойным. Её рука медленно опустилась, но он не отпустил её запястье.
Так они и уснули — неловко, полусидя-полулёжа, в странном переплетении рук и хвоста, в комнате, наполненной запахом горелого сахара и тихим шепотом доверия, который прорвался сквозь взрывы и слёзы. Он не был нянькой. Она не была слабачкой. В эту ночь они были просто двумя ранеными зверями, нашедшими в темноте друг друга. И этого, против всех ожиданий, оказалось достаточно.