Первый взрыв: игра в кошки мышки.
Тишина в пустой столовой UA была гулкой и чужой. Ланава замерла у окна, сжимая в руках холодный экран телефона. Последнее сообщение, отправленное три дня назад, так и висело без ответа, одинокий синий пузырь в пустоте чата.
"Шото... мы можем поговорить?"
На её щеке до сих пор будто горело призрачное тепло его прикосновения, а в ушах стоял нежный шепот. Но это тепло теперь казалось насмешкой, а слова - ложью.
Всё разбилось в один миг.
Яркий луч фонарика, ворвавшийся из темноты коридора. Резкий окрик: «Тодороки! Что это за безобразие?». Испуганный вздрагивающий хвост. И лицо Шото - мгновенно окаменевшее, ледяное, с внезапно вспыхнувшей в глазах тревогой. Работник Старателя, посланный следить за наследником Эндевора, застал их в тот самый момент, когда мир для них двоих сузился до размеров кухни, до дыхания друг друга.
На следующий день Шото исчез.
Не явился на занятия. Не отвечал на звонки. Ланава слышала обрывки разговоров в коридорах: «Эндевор забрал его домой», «семейные обстоятельства», «внеплановые тренировки».
А потом пришло сообщение. Не от Шото. С незнакомого номера, сухое и бездушное, как удар хлыста:
«Ланава Ишими. Прекратите попытки связаться с моим сыном. Вы - отвлекающий фактор. Его предназначение выше увлечения девушкой со сломанной причудой. Вы слишком слабы, чтобы идти рядом с ним. Не унижайте себя дальше.»
Каждое слово впивалось, как ледяная игла. «Сломанная причуда». «Слишком слабы». «Увлечение».
Он не стал даже бороться. Не нашёл способа передать хоть слово. Просто... позволил забрать себя и стереть её из своей жизни. Она писала, звонила, ждала у общежития. Тишина. Такая же гнетущая и полная, как ледяная глыба, в которую он, казалось, снова превратился.
Боль сменилась пустотой, а пустоту постепенно заполнил холодный, тяжёлый гнев. Не только на Старателя, который распоряжался жизнью сына, как вещью. И даже не на работника, который доложил. А на него. На Шото Тодороки, который дал ей почувствовать такое тепло, а потом позволил его так легко отнять.
Она ошиблась. Она подумала, что растопила лёд. Но оказалось, он просто позволил ей немного погреться у его поверхности, прежде чем снова уйти в свою вечную зиму.
Ланава взглянула на своё отражение в тёмном окне. Ушки, бессильно прижатые к голове. Хвост, безвольно лежащий на полу. Символы её «неполноценности», её «слабости». Те самые, из-за которых её сочли недостойной.
Глубокий вдох. Выдох. В груди что-то щёлкнуло - не сломалось, а, наоборот, встало на место. Тихое, острое, холодное.
Хорошо. Если её считают слабой - пусть. Если её причуда «сломанная» - пусть. Если он выбрал повиновение вместо них двоих... то ему незачем было видеть её слёзы.
Она медленно разжала пальцы. Телефон беззвучно упал на стол.
Пусть он думает, что бросил её. Пусть все думают, что она сдалась.
Где-то в глубине, под грузом боли и гнева, впервые за долгие годы тихо пошевелилось что-то древнее, дремлющее. Что-то, что не имело никакого отношения к слабости. Что-то с когтями.
Ей не нужно было его растопить. Ей нужно было научиться ходить по его льду, не падая. И, может быть, даже разбить его.
Но сначала - шаг. Один. Без оглядки на того, кто остался в прошлом.
***
Пустота после Шото была ледяной и беззвучной. Ланава сидела в опустевшей кофейне, уткнувшись лбом в холодную столешницу. Слёзы уже высохли, оставив после себя лишь тяжёлое, тоскливое онемение. Она даже не слышала шагов, пока резкая тень не упала на неё, а грубый голос не прорезал тишину.
- Ты, идиотка.
Она вздрогнула, подняла голову. Перед ней стоял Кацуки Бакуго, смотрящий на неё так, словно нашёл что-то неприятное на подошве ботинка. Его присутствие было таким же внезапным и взрывным, как его причуда.
- Бакуго? Как ты здесь оказался? - её голос звучал хрипло от слёз.
Он не ответил. Вместо этого его рука, резким и неуклюжим движением, легла ей на плечо, не обнимая, а скорее зажимая на месте. Она замерла от шока. Слеза скатилась по её щеке и упала на его костяшки, но он даже не дрогнул.
- Просто проходил мимо, услышал твои сопли, - проворчал он, отводя взгляд. - Не думай, что я тут ради тебя. Просто не люблю, когда ноют, как слабак Деку.
Его слова были колючими, но в них не было привычной злобы. Это сбивало с толку.
- И вообще, чего ревёшь-то? - бросил он, не убирая руку.
Она опустила ушки, пытаясь собраться. Но предательские слёзы снова навернулись на глаза.
- Это не твоё дело... - прошептала она, но тут же дала слабину. - Шото... он...
Она снова расплакалась, бессильно дёргая хвостом по полу. Он ненавидит слабых, - кричал ей разум. Но почему он всё ещё здесь?
- Тц, Шото, значит, - Бакуго скривился. - Этот сосулька тебя расстроил? Да пошла она к черту, эта ледышка. Не стоит он твоих слёз, поняла?!
Она подняла на него заплаканное лицо. Его слова были грубыми, почти оскорбительными, но в них не было лжи или притворной жалости. В них была какая-то странная, искренняя ярость за неё. И от этого внутри стало неожиданно спокойно, будто за этой взрывной стеной можно было укрыться.
- Мне было так холодно, Бакуго, - выдохнула она, и губы сами собой дрогнули в слабой улыбке. - Я не знаю, как теперь быть. Неужели я такая слабая?
- Слабая? Тц! - фыркнул он, и его раздражение, наконец, прорвалось наружу. - Дело не в силе, а в том, чтобы не ныть по всякой херне! И ты не сломалась, просто сопли распустила. Прекрати их распускать, идиотка!
Он говорил, но не уходил. Его рука всё ещё лежала на её плече, горячая сквозь ткань.
- Я не могу, - прошептала она, и тело будто растворилось в тяжести. От бессилия она сползла ниже, её голова уткнулась ему в живот, а хвост бессознательно обвил его спину, цепляясь за источник тепла. - Я не могу собраться, у меня не осталось сил...
- Да чтоб тебя! Поднимайся! - зарычал он, но уже без прежней ярости. - Ладно, сиди уж, раз такая размазня. Только чтоб без соплей, поняла?!
Она лишь промычала что-то в ответ, уткнувшись в него. Солнце за окном садилось, в кофейне сгущались сумерки. И вдруг тишину нарушило низкое, вибрирующее мурлыканье. Оно вырвалось из её груди само собой, когда она, нагревшись, окончательно расслабилась. Вибрации передавались его телу, и он вздрогнул от неожиданности.
- Тц, вот ещё! Что за кошачьи выходки? Прекрати это мурлыканье, как будто я тебе тут грелка!
Но она уже не слышала. Усталость и неожиданное ощущение безопасности сморили её. Она провалилась в сон, её хвост лишь сильнее сжался вокруг него.
- ...Бакуго... умоляю, не уходи... - прошептала она сквозь сон.
- Да чтоб тебя, приставучая кошка! Не собирался я никуда уходить. Заткнись и спи уже, раз вырубило.
Он так и сидел, неподвижный, слушая её ровное дыхание и тихое мурлыканье. Раздражение не уходило, но к нему примешивалось жгучее любопытство. К этой девчонке, которая не боялась прижаться к нему, к её странной, сломанной причуде, к этой глупой слабости, которая почему-то не вызывала у него желания взорвать всё к чертям.
Он и сам не заметил, как глаза закрылись.
***
Ланава проснулась в полной темноте. Первое, что она ощутила - тепло. Горячее, живое. Она подняла взгляд и увидела его. Бакуго сидел, склонив голову, его дыхание было ровным и глубоким. Пряди светлых волос падали на его неожиданно спокойное лицо. Её охватило странное, необъяснимое желание. Медленно, боясь разбудить, она протянула руку, чтобы сгладить эти пряди.
В этот момент он открыл глаза.
Они замерли, застыв в сантиметре друг от друга. Его взгляд был мгновенно собранным, острым, как лезвие. В темноте горели два красных угля его глаз.
- Чё уставилась? Спать не даешь, кошатина.
Но она не отвечала. Она видела в его глазах вызов. Тот самый огонь, что всегда бушевал в нём. И что-то внутри неё в ответ загорелось. Её собственные глаза вспыхнули в темноте оранжевым светом, ушки поджались. Во взгляде не было ни страха, ни сомнений - только тихая, хищная решимость "Я принимаю твой вызов".
Они молча смотрели друг на друга, и тишина между ними наполнилась напряжением, густым и звонким, как натянутая тетива.
- Усмирить ты меня собралась, что ли? - наконец сорвалось с его губ, и в голосе прозвучала опасная усмешка. - Ну давай, попробуй, кошачья морда. Посмотрим, на сколько тебя хватит.
Она не сказала ни слова. Медленно, как пантера, начала приближаться. Его жар, исходящий от тела, её не пугал. Её руки, обвивавшие его, выпустили маленькие острые когти, впившиеся ему в спину.
- Ты думаешь, я испугаюсь твоих царапок, кошка? - прошипел он, и его собственные ладони затрещали микровзрывами. - Дерзай, если осмелишься.
Она сжала когти сильнее, почти впиваясь. Рык, низкий и предупреждающий, вырвался у неё прямо ему в лицо. Её глаза пылали. И она сократила последний сантиметр.
Внезапно, без всякого предупреждения, она впилась в его нижнюю губу зубами. Не поцелуй. Укус. Жадный, властный, заявляющий о своём. Она замерла так на секунду, чувствуя вкус железа и его шокированную неподвижность, затем отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Её хвост агрессивно бил по полу.
- Какого хрена, кошка?! - выдохнул он, и в его глазах вспыхнула настоящая, чистая ярость. - Ты думаешь, это что-то изменит? Только разозлила меня ещё больше!
Она лишь ухмыльнулась, не отводя взгляда. Азарт нарастал в ней, как волна.
- Так и знала, что ты ничего не сделаешь! Слабак...
- ЗАТКНИ ПАСТЬ, КОШКА! Я тебе покажу слабака, когда впечатаю тебя в стену! - зарычал он, но не двигался с места, будто прикованный её взглядом.
- Ты только болтаешь, - прошептала она, и её руки перебрались на его шею, ощущая бешеную пульсацию вен. - А сам ни разу меня не остановил. Я не боюсь тебя, Бакуго.
Она сжала сильнее и притянула его к себе, стирая последние миллиметры.
- Ах ты ж сучка кошачья! - его дыхание стало горячим и прерывистым. - Думаешь, я так просто дам тебе то, что ты хочешь?
- Мне надоело сдерживаться, Катцан, - её шёпот был горячим и влажным у его губы. - Либо взорви меня, либо не мешай. Я уже попробовала тебя, и теперь не остановлюсь.
Между ними повисла пауза, насыщенная гневом, вызовом и чем-то ещё, диким и неосознанным. Он не взрывался. Не отталкивал её. Он просто смотрел, его раздражённое любопытство переплавлялось во что-то другое, более тёмное и сложное.
Глаза Бакуго, горящие в полумраке, были полны не гнева, а холодной, отстранённой ярости, которая пугала больше любого крика. Он не рычал. Он говорил тихо, и от этого каждое слово било, как взрывчатка замедленного действия.
- Взорвать тебя? Думаешь, я такой же отморозок, как тот, кто тебя обидел? - его губы искривились в безрадостной усмешке. - Убери свои когтистые лапы от меня, пока я тебе их не повырывал, идиотка.
Он схватил Лан за руку. Его хватка на её запястье была стальной, болезненной, но Ланава лишь сильнее впилась когтями в его шею.
- Но ты делаешь мне больно, Бакуго. Точно так же, как и Шото, - прошептала она, и её ушки прижались к голове от боли и упрямства. Она чувствовала, как под её пальцами пульсируют его вены. - Ты же держишь мою руку. Ну же... всего один щелчок. Ты же хотел подорвать меня.
Свободной, дрожащей рукой она накрыла его другую ладонь и прижала её к своей ключице. Он почувствовал под пальцами частый, птичий стук её сердца, трепещущего от страха и отчаянной решимости.
- Покажи мне свою силу, - выдохнула она, глядя ему прямо в глаза.
Он вздрогнул, будто её кожа обожгла его. В его взгляде мелькнуло что-то невыносимое - отвращение? К ней? К самому себе?
- Заткнись! Я не собираюсь пачкать руки о такую идиотку, как ты! - его голос сорвался, но хватка не ослабла. - И убери свои лапы, пока я тебе все кости не переломал, кошачья ты морда!
Но она не убирала. Она чувствовала, как его пальцы впиваются ей в ключицу, и выдох вырвался из её груди хриплым стоном. Боль пронзила её, острая и унизительная, но вместе с ней пришло странное смущение - он сжал так сильно, что ткань её рубашки с хрустом порвалась у плеча, обнажив бледную кожу и тонкую цепочку.
- Твои ладони ведь достаточно потные, Бакуго, - прошептала она, и её щёки залил румянец, контрастируя с мертвенной бледностью. - Будь честен с собой. Для взрыва не хватает лишь одной искры. Ну же...
Она поддалась вперёд, навстречу его сжатию, будто приглашая его закончить начатое. Это был не вызов. Это была капитуляция в самой ужасной форме.
В его глазах что-то надломилось. Не гнев, а яростное, неистовое отрицание всей этой ситуации.
- Заткнись, идиотка! - рыкнул он, и впервые его голос звучал не как угроза, а как отчаянная попытка остановить что-то необратимое. - Ты думаешь, я не вижу, что ты тут строишь? Не хватало ещё, чтобы я из-за тебя в дерьмо вляпался! Отвали!
Но она уже не могла отвалить. Слабость, холодная и липкая, поползла от кончиков пальцев к сердцу. Глаза заволокло туманом.
- Бакуго, пожалуйста... - её голос стал тонким, детским. - Ты же самый сильный...
Она не успела договорить. Ноги подкосились. Мир накренился. Последнее, что она увидела перед тем, как тьма поглотила её, - это его широко раскрытые глаза, в которых гнев сменился на мгновение чистейшим, животным ужасом.
***
Очнулась она от звона в ушах и всепроникающего холода. Липкий пол под щекой. Тьма. И тяжёлое, прерывистое дыхание где-то рядом.
Она попыталась пошевелить рукой и застонала. Боль вернулась - тупая, разлитая, унизительная. Синяки на запястье и ключице, разбитая щека, разорванная рубашка и разбитое... всё остальное.
Медленно, с нечеловеческим усилием, она приоткрыла глаза. В нескольких шагах, спиной к стене, сидел он. Не ушёл. Он сидел, согнувшись, уткнувшись лицом в колени, а его плечи вздрагивали в такт какому-то беззвучному, яростному ритму. Он не плакал. Кацуки Бакуго не плакал. Он просто... трясся. От ярости? От шока? От чего-то ещё, с чем он никогда не сталкивался?
Он услышал её стон. Его голова резко поднялась. В темноте его лицо казалось высеченным из бледного камня.
- Ты... - голос сорвался, он откашлялся, и следующая фраза прозвучала уже с привычной, но потускневшей злостью: - Как же ты меня бесишь, кошачья морда. Только проблем от тебя.
Он встал, резко, как на пружинах, и зажёг свет. Резкий луч ударил ей в глаза, и она зажмурилась. Когда открыла, он уже стоял в дверях, не глядя на неё.
- Медпункт. Сейчас же, - бросил он через плечо. - Если свалишься по дороге, я тебя проигнорирую.
Это не была забота. Это было устранение последствий. Устранение свидетеля собственного срыва. Но он ждал. Он ждал, пока она, шатаясь, поднимется на ноги, пока сделает первый неуверенный шаг, опираясь на столы. И только тогда, не оборачиваясь, он тронулся вперёд, медленно, ровно настолько, чтобы она могла плестись следом.
Они шли по ночным коридорам в гробовой тишине, разбитые обломки одной и той же бури - он, несущий свою ярость как щит, и она, тащащая за собой шлейф боли и невысказанных вопросов. Война не закончилась. Она только что перешла в окопную фазу, где каждый следующий взрыв мог быть последним. И оба ещё не знали, что страшнее - эта взрывная ярость или та тишина, что воцарилась между ними теперь.
Сделав последний шаг, Ланава вновь потеряла сознание, отключившись от этой холодной реальности.