Пульс Орбиты

За окнами давно стемнело. Часы в операционной показывали далеко за десять вечера, но для Калиры время уже потеряло значение. Оно растянулось, размазалось, превратилось в бесконечную цепь движений, команд и мерного писка аппаратуры. Она оперировала Валеру уже почти девять часов. Тело ныло целиком — от напряжённых плеч до затёкших ног. Спина горела, но пальцы даже не подрагивали от усталости, разум оставался холодным и цепким. Она не имела права на слабость. Не сейчас. Не здесь. Двое суток без сна. Ни минуты отдыха. Но Калира даже не позволяла себе об этом думать. Она — врач. Хирург. И перед ней человек, которого нужно вытащить с того света, чего бы это ни стоило.

— Зажим, — коротко сказала она, не отрывая взгляда от операционного поля.

Инструмент тут же лёг в её ладонь. Ассистенты работали молча, почти без слов, чувствуя её с полувзгляда. В операционной стояла тяжёлая, вязкая тишина — та самая, в которой слышно, как бьётся чужая жизнь. Калира мельком посмотрела на монитор. И замерла на долю секунды. Показатели поползли вниз.

— Чёрт... — выдохнула она сквозь зубы.

Пульс нестабилен. Давление падает. Она мгновенно собралась.

— Срочно нужно переливание, — голос был твёрдым, без тени паники. — Немедленно. Ищите донора. Любого подходящего.

Медсестра кивнула, не задавая вопросов, и почти бегом выскочила из операционной. Калира снова склонилась над столом.

— Держим, держим... — тихо, больше себе, чем кому-либо.

Она работала на автомате, но где-то глубоко внутри чувствовала: это предел. Самая тяжёлая операция в её жизни. Физически, морально, по-человечески. Она понимала: если сейчас дрогнет — всё. Если отпустит концентрацию хотя бы на секунду — Валера умрёт прямо у неё на руках.

«Нет. Не сегодня», — упрямо подумала она.

Капля пота скатилась по виску под маску. Она даже не попыталась её стереть.

Калира не знала — и не могла знать, — что в этот самый момент в её кабинете происходит совсем другая борьба. Что пока она держит чью-то жизнь скальпелем, где-то совсем рядом решается судьба её собственной.

Она знала только одно: Она будет стоять здесь до конца. Даже если упадёт прямо в операционной. Даже если сердце колотится от усталости так, будто вот-вот не выдержит.

Она спасёт Валеру.

А тем временем в кабинете Калиры воздух можно было резать ножом. Витя стоял посреди комнаты — ровно, почти неподвижно, будто врос в пол. Напротив него — двое. Не просто друзья. Братья. Те самые, с кем он прошёл слишком многое, чтобы сейчас делать вид, будто это просто разборка. Оба держали пистолеты. Не на вытянутых руках — нет. Почти небрежно. Но именно это и пугало больше всего. Оружие не дрожало. Значит, решение уже принято.

Витя чуть закашлялся — сухо, глухо. Это дало ему секунду, чтобы взять себя в руки. Он медленно вдохнул, выровнял голос:

— Ребят... — начал он спокойно, почти по-домашнему. — Ну мы же не чужие. Надо разобраться. Не так же...

Космос и Саша переглянулись. Коротко. Тяжело. Космос сжимал челюсти так, что ходили желваки. Он держался из последних сил. Он знал свою сестру слишком хорошо. Знал: если он сейчас раньше времени тронет её мужа — Калира этого не простит. Никогда. И никому. Саша молчал. Его взгляд был холоднее. Усталый. Такой, каким смотрят люди, которые слишком много раз хоронили живых.

Витя это чувствовал. И потому голос его дрогнул — впервые.

— Дайте... — он запнулся, сглотнул. — Дайте хоть попрощаться с женой.

Эти слова повисли в кабинете, как приговор.

В этот момент за дверью послышался шум. Быстрые шаги, голоса. Саша резко повернул голову и рявкнул в сторону охраны:

— Чё там происходит?!

Дверь распахнулась, и в кабинет буквально влетела медсестра. Лицо бледное, дыхание сбившееся, руки дрожат.

— Нужно срочно переливание Филатову! — выпалила она. — Срочно! Третья отрицательная!

Саша медленно повернулся к Вите. Смотрел несколько секунд — так, будто взвешивал не человека, а судьбу. Потом бросил взгляд на Космоса, тот едва заметно кивнул.

— Считай, что попрощаешься, — сказал Саша глухо.

Витя не стал задавать вопросов. Он только кивнул — коротко, благодарно. И пошёл за медсестрой, даже не оглядываясь. Дверь за ними закрылась.

Охранники, оставшиеся в коридоре, переглянулись.

— А чё он его отправил? — тихо сказал один. — У меня, между прочим, тоже третья отрицательная.

Второй покачал головой, усмехнулся криво:

— Ты не понял... Они ему час дали. И возможность увидеть жену.

Первый нахмурился:

— В смысле?

— Она же сейчас Фила оперирует.

— А-а-а... — протянул первый. — Нихрена себе...

И оба замолчали. Потому что все здесь понимали: Это была не поблажка. Это была отсрочка.

Калира была полностью внутри операции — мир сузился до разреза, инструментов и ровного, выверенного дыхания пациента.

Руки работали автоматически, точно, без дрожи. В такие моменты она всегда отключала всё лишнее: страх, усталость, боль — всё оставалось за дверями операционной. Двери реанимации распахнулись резче, чем положено. Сквозняк полоснул по коже.

— Калира Юрьевна... — голос медсестры дрогнул.

Она подняла глаза лишь на долю секунды.

И этого хватило. Витя. Бледный, осунувшийся, с тем самым выражением лица, которое она знала слишком хорошо — когда он уже всё для себя решил. Этой секунды хватило, чтобы внутри у неё всё оборвалось. Сердце ухнуло куда-то вниз, дыхание сбилось, но руки... руки не дрогнули. Только взгляд стал жёстче.

Она всё поняла сразу. Без слов. Поняла, почему он здесь. Поняла, что другого выхода у них нет.

— Другого донора не нашлось?! — рявкнула она, резко, зло, почти срываясь.

Медсестра замерла, будто её ударили.

— Мне... мне сказали, чтобы он шёл... — пробормотала она, не зная, куда деть глаза.

Калира даже не посмотрела на неё.

— Чего стоишь? — холодно, отрывисто. — Готовь его к переливанию. Быстро.

Голос — стальной. Лицо — каменное. Она больше не посмотрела на него ни разу. А ему и не нужно было. Этого короткого взгляда хватило, чтобы понять всё. Он увидел страх. Настоящий, глубинный. Не за себя — за него.

И любовь. Ту самую, от которой больнее, чем от пули. Её губы были сжаты в тонкую линию, в глазах — сталь. Она снова склонилась над операционным полем, будто отгородилась от всего мира стеной профессионализма. Как будто он для неё сейчас — просто ещё одна деталь этого кошмара.

Витю уложили на кушетку рядом. Игла вошла в вену, пакет с кровью медленно начал наполняться. Он даже не поморщился. Рядом, на операционном столе, Валера — бледный, почти безжизненный. Мониторы пищат ровно, но слишком тихо, будто боятся спугнуть жизнь. Витя лежал, повернув голову то к другу, то к жене.

Калира была другой. Собранной. Чёткой. Уверенной до жестокости. Ни одного лишнего движения. Ни одной лишней эмоции. Она командовала коротко, чётко, без лишних слов. Каждое движение — выверенное, точное. Ни тени сомнения. Ни намёка на страх. Он никогда не видел её такой.

И понял вдруг — с тяжёлой, холодной ясностью — она сильнее, чем он думал. И эта жизнь, в которой он её держит, — не жизнь.

Витя смотрел на неё жадно, будто пытался запомнить навсегда: линию скул, напряжённый изгиб бровей, прядь волос, выбившуюся из-под шапочки.

Полтора месяца. Он не видел её полтора месяца.

Это были самые пустые месяцы его жизни.

Работа — развал. Дом — тишина, давящая сильнее крика. Он существовал, но не жил.

А сейчас она была здесь. Живая. Настоящая.

И он вдруг испугался — по-настоящему — что это может быть в последний раз, когда он видит её вот так: сильной, сосредоточенной, любящей... несмотря ни на что. И лёжа здесь, отдавая кровь и, возможно, прощаясь, он думал только об одном: Как же он всё это просрал. И как без неё — ему просто нечем дышать.

Калира не подняла глаз. Но сердце её билось так, что, казалось, его слышно всем в операционной.

И в этот момент они оба понимали одно и то же — эта операция была не только за Валеру. Она была за них всех.

Пока длилось переливание, кабинет главного хирурга был окутан тяжёлой тишиной. Два брата сидели рядом, плечо к плечу, глаза устремлены в пустоту, но мысли метались по другим фронтам — по Вите, по Валере, по этому хаосу, который только что развернулся вокруг них.

— Кос... — сдавленным голосом пробормотал Саша. — У меня рука не поднимется...

Космос склонил голову, сжав зубы. Он понимал, о чём друг, и тихо ответил:

— У меня тоже... Как бы я с Пчёлой сейчас не был в контрах, Калира меня сама убьёт, если что случится. И это будут не просто слова.

Саша сжал кулаки.

— И что будем делать?

— Поручим Шмиду, — сказал Космос, задумчиво глядя в пол.

И тут двери распахнулись. Влетела Оля, за ней Макс. Лицо Оли было напряжённым, глаза холодные, каждое движение выдавало решимость и гнев.

— Саша! Где Витя?! — голос её прорезал гулкую тишину.

Саша вздрогнул, зло но растерянно:

— Какой он тебе... Витя?

— Ану не ори на меня! — хлестко отрезала она, шагнув вперёд.

Саша вскинулся:

— Рот закрой!

Он сделал шаг, намереваясь ударить жену, но Макс мгновенно встал между ними. Космос мгновенно достал пистолет, взгляд ледяной, расчётливый.

— У нас есть доказательства, что это не Витя подложил взрывчатку, — сказал он спокойно, но в комнате сразу стало напряжение почти осязаемое.

Оля включила камеру: на экране отчетливо видно, как режиссёр Валеры укладывает взрывчатку в манекен головы и затем закрывает сумку.

— Твою мать... — одновременно выдохнули Космос и Саша. Они только что чуть не убили своего брата, друга. Чуть не пересекли черту, после которой назад пути нет. По рации Саше передали, что Витю везут после переливания. Космос рванул к двери, Саша вылетел следом.

Витя лежал на каталке, бледный, взгляд стеклянный, мысли плутали, сердце колотилось так, будто готово было разорвать грудную клетку. Он вспомнил Калиру, последние минуты с ней, и тут заметил бегущего на него Космоса. Полулежа, он схватился за стену — инстинктивно, из страха. Он понимал: один неверный шаг — и всё кончено.

— Кос! Ствол убери! Он ещё не знает! — кричал Саша.

Но Космос уже опустился на колени перед каталкой. Он сунул Вите в руку пистолет, приставил к своему лбу:

— Стреляй, брат... я идиот. Стреляй!

Витя ошарашенно смотрел, глаза метались то на Сашу, то на Космоса. Внутри всё переплелось — страх, недоверие, напряжение, боль. Он видел, как близки к краю жизни и смерти они все.

Позже, в кабинете, Витя лежал, отходит после переливания. Он молча смотрел видео с камеры — пальцы слегка дрожали, дыхание прерывистое.

— Он... не хороший человек... — тихо пробормотал он, осознавая всю глубину произошедшего.

Саша наклонился:

— Прости, брат... мы виноваты перед тобой.

Он протянул Вите стопку, другую оставил Космосу. Космос перед этим пошарил по тумбочкам в кабинете сестры и нашёл бутылку спирта. Парни подняли стопки. Молча, медленно. Ни слова, только дыхание, стук сердец, глухое понимание того, что они прошли через границу, где жизнь и смерть идут рука об руку. Витя смотрел на Космоса, потом на Сашу. В его глазах была смесь благодарности, ужаса и тихой радости — впервые за долгое время он почувствовал, что жив. И понимал, что цена этой жизни была слишком высока. Тишина в кабинете была такой густой, что казалось, будто сама стена слушает их мысли. Парни сидели, молча держа стопки в руках, осознавая, что эти мгновения — последние перед тем, как мир снова станет жестоким и непредсказуемым.

Спустя полчаса парни были уже изрядно пьяны. Саша, буркнув что-то себе под нос, ушёл в туалет. В кабинете остались Витя и Космос. Они сидели рядом на каталке — слишком близко, как люди, которые слишком много пережили, чтобы держать дистанцию.

Космос, покачиваясь, обнял Витю за шею. Его голос был пьяный, вязкий, но в нём не было фальши.

— Пчёл... прости меня, — выдохнул он. — Я такой дурак...

Витя усмехнулся криво, тоже уже пьяный, но спокойный.

— Та забей... ты ж мне брат.

Космос на секунду замолчал. Потом голос стал тише, почти трезвым.

— Я с Калирой поговорю сам.

Витя устало качнул головой.

— Не нужно... Так, может, и лучше для неё.

— Нет, — Космос упрямо мотнул головой. — Нужно. Я же вижу вы оба только страдаете.

Витя горько улыбнулся, отвёл взгляд. Эта улыбка была не про смирение — про усталость.

Космос опустил голову.

— Прости... за ту аварию. Хочешь... ударь меня.

— Проехали, — тихо сказал Витя. — Всё уже проехали.

В этот момент сзади к ним подкрался Саша. Пьяный, растрёпанный, но родной. Он обнял их обоих за плечи, сдавил, будто боялся потерять.

— Ну чё, черти... — пробормотал он. — Мы ж братья. С первого класса вместе.

— И всё, что делаем, — хрипло добавил Космос, — Отвечаем тоже вместе.

Они засмеялись — громко, глупо, по-детски. Смех был не от радости, а от того, что если сейчас не смеяться — можно сойти с ума. Парни неловко завалились на пол, продолжая смеяться, цепляясь друг за друга.

Дверь тихо открылась. Оля остановилась на пороге. Посмотрела на них и сказала ровно, но в голосе дрогнула тревога:

— Операция закончилась... Валера в кому впал.

Парни мгновенно замерли. Слова повисли в воздухе, словно холодный ветер. Несколько минут кабинет был наполнен тяжёлым молчанием. Спустя пару минут тягучей, давящей тишины дверь кабинета медленно открылась. Калира вошла устало, почти на автопилоте. На ней всё ещё была операционная форма — местами в крови, уже подсохшей, тёмной. Волосы выбились из-под шапочки, прилипли к вискам. Лицо осунулось, глаза потухшие, глубокие, как после долгой ночи без сна и права на ошибку. Она остановилась на пороге. Её взгляд прошёлся по кабинету медленно, цепляясь за детали, будто фиксируя картину преступления: Оля — у стены, бледная, сжатая, словно боялась даже дышать.

Парни — на полу, в обнимку, пьяные, с глупыми, ещё не до конца сползшими улыбками.

Бардак — перевёрнутые стулья, пустые бутылки. Стол. Её стол. С алкоголем.

И что-то внутри неё — лопнуло. Не сразу. Без истерики. Просто всё, что она держала в себе часами — страх, адреналин, ответственность, усталость, злость, — прорвалось одним резким движением.

— Свалили из моего кабинета. ЖИВО.

Голос был хриплый, сорванный, но такой жёсткий, что даже стены будто напряглись.

Парни зашевелились, начали что-то бормотать, подниматься, оправдываться — пьяно, неловко.

Калира резко развернулась:

— Я неясно выразилась?! — голос ударил, как хлыст. — У вас минута.

Она прошла мимо них, даже не взглянув. Села в кресло за столом, тяжело, как будто тело вдруг стало вдвое тяжелее. Повернулась к ним спиной. Лицом — в голую, белую стену.

Медленно закрыла глаза. И замерла. Не плакала. Не кричала. Просто смотрела в пустоту. В никуда. Она спасла Валеру. Он жив. Но теперь всё зависело не от неё.

Кома — это всегда ожидание. И это ожидание давило сильнее, чем скальпель в руках. Где-то глубоко внутри она чувствовала: часть вины всё равно на ней. Даже если разум говорил обратное — сердце не соглашалось. За спиной зашуршали шаги. Парни поднялись, переглянулись — молча, трезвея быстрее, чем хотелось бы. Оля тихо вышла, прикрыв за собой дверь.

Космос выдохнул, коротко, зло, не на неё, на себя:

— Пошли, Саш.

Потом наклонился к Вите и совсем тихо, почти шёпотом:

— Будь с ней.

И они ушли. Шатаясь, молча, оставив после себя запах спирта, тяжёлые мысли и женщину, которая только что вытащила человека с того света — и не знала, хватит ли ей сил на следующий вдох.

Калира так и сидела, не оборачиваясь.

Сильная. Уставшая. Один на один с пустотой. Калира устало прикрыла глаза.

«Перед ними всё ещё стояла операционная — будто она так и не вышла оттуда, будто запах антисептика и горячего металла въелся под кожу навсегда. В ушах до сих пор звенело, как тогда, полчаса назад, когда операция наконец закончилась. Валера был жив. Это было главное. Единственное, за что она сейчас могла держаться. Она помнила каждую секунду. Как дрожали руки — не от страха, нет, от ответственности. Как мониторы вели себя ровно, почти обманчиво спокойно... И как вдруг — резкий, мерзкий писк аппарата. Арарат. Этот звук невозможно перепутать ни с чем. Он врезается в мозг, ломает дыхание, сжимает грудь.

— Валера, держись... — почти шептала она тогда, уже не как хирург, а как человек.

Она боролась за него до последнего — чётко, хладнокровно, как умела. Давление, реакция, дыхание. Команда работала, как единый организм. Но в какой-то момент она поняла. Не приняла — именно поняла.

Он уходит. Она делала всё правильно. Всё возможное. Всё невозможное — тоже. Но Валера ушёл в кому. И когда всё закончилось, Калира просто стояла несколько секунд, глядя на его лицо. Живой. Но где-то далеко. Слишком далеко, чтобы она могла дотянуться.

Она вышла из операционной уже другой. Без дрожи. Без истерики. С лицом врача, за которым нельзя ничего прочитать.

В коридоре она сразу увидела Олю. Та стояла у стены, сжала руки так, что побелели пальцы. Рядом — женщина, незнакомая, но Калира сразу поняла, кто это. Тамара. Жена Валеры.

Ни вопросов. Ни криков. Только ожидание — страшное, липкое. Калира подошла уверенно. Ровной походкой. Так, как ходят люди, которые знают цену каждому слову.

— Он жив, — сказала она спокойно, без пафоса, без утешающих интонаций. — Но я не бог. Я сделала всё, что было в моих силах. Валера, впал в кому.

Она увидела, как Тамара сначала не поняла. Потом поняла. И как её лицо будто сложилось пополам. Женщина заплакала — тихо, беззвучно, будто боялась спугнуть эту тонкую грань между «жив» и «потерян». Оля тут же обняла её, крепко, по-настоящему, закрывая собой от мира.

Оля посмотрела на Калиру. В её взгляде было всё — страх, благодарность, боль. И уважение. Она кивнула. Калира кивнула в ответ. И ушла. Шла по коридору медленно, ровно. Ни один мускул на лице не дрогнул. Люди смотрели на неё — для них она была сильной, собранной, профессионалом.

Но внутри... Внутри всё рвалось. Там, где никто не видел, у неё дрожали колени. Сердце билось слишком громко. И в голове стучало одно и то же:

«Он жив. Но этого мало. Я сделала всё. Но этого недостаточно. А если бы...»

Она дошла до кабинета главного врача и закрыла за собой дверь. И только там, на секунду, позволила себе просто стоять, глядя в пустоту.»

Витя протрезвел мгновенно — будто кто-то плеснул в лицо ледяной водой. Шум, алкоголь, смех за спиной — всё исчезло. Осталась только она. Он подошёл медленно, будто боялся спугнуть. Опустился перед ней на колени — прямо на холодный пол кабинета, не чувствуя ни боли, ни унижения. Только необходимость быть ниже, чтобы она посмотрела сверху вниз. Он взял её руку в свою — крепко, почти отчаянно, сжимая пальцы так, чтобы она не вырвалась, не отдёрнула ладонь, не закрылась снова.

— Я не уйду, — сказал он тихо, но так, что в этих словах не было ни капли сомнения. — Не в этот раз.

Калира медленно подняла на него глаза. Взгляд пустой, выжженный. Такой смотрят люди, которые слишком долго держались и наконец больше не могут.

— Я... — голос дрогнул, сорвался. — Я не смогла...

Он понял сразу. Про Валеру. Про кому. Про то, что хирург может спасти жизнь, но не всегда может вернуть человека.

Витя поднялся чуть выше, взял её лицо в ладони — осторожно, будто боялся сломать.

— Ты спасла его, — сказал уверенно, почти приказом. — Ты сделала всё, что могла... Валера сильный. Он выкарабкается. Я знаю.

Он замолчал на секунду. Голос стал ниже, хриплым, в нём появилась боль, которую он обычно прятал за злостью и резкостью.

— Я не могу без тебя, Калир... Я уже пожалел миллион раз. И если надо, я снова пойду по крови. Убью. Сломаю. Всё. Только чтобы ты была жива.

— Вить... — устало прошептала она.

Он перебил сразу, не дав ей уйти в привычное «хватит», «поздно», «я больше не могу».

— Дай мне шанс. Последний.

Он смотрел на неё снизу вверх, не как бандит, не как хозяин жизни. Как муж, который стоит на краю.

— Я не уйду. Но теперь всё будет по-другому. Клянусь. Моя жизнь, мои дела — больше не касаются тебя. Ни краем. Никогда. Просто... дай мне шанс.

Калира долго смотрела на него. Слишком долго.

— Это последний, — сказала она тихо. — Если ещё раз... я уйду окончательно.

Он застыл. Словно не сразу понял, что его не оттолкнули. Что его не выгнали. Что дверь ещё не закрыта. Он даже дышать перестал.

Калира подняла руку, коснулась его щеки. Пальцы дрожали. Она погладила его — медленно, нежно, так, как давно не делала.

— У нас будет ребёнок, Вить...

Он смотрел на неё, не мигая. Не веря.

— Что?.. — почти беззвучно.

Смысл дошёл не сразу. А потом накрыло. Он резко притянул её к себе, прижал так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Губы уткнулись ей в висок.

— Клянусь... — прошептал он, задыхаясь. — Ни ты, ни наш ребёнок больше не будете жить в страхе. Никогда.

Он поцеловал её не жадно, не грубо. Бережно. Как обещание. Она ответила. Витя прислонился лбом к её лбу, дышал тяжело, будто только сейчас позволил себе выдохнуть.

— Поехали домой, — сказал тихо, почти шёпотом, словно боялся спугнуть этот хрупкий момент.

Калира не сразу ответила. Пальцы дрогнули у него на рукаве. Голос был еле слышен, но в нём было столько страха, что Витя сразу всё понял.

— Я... я больше в ту квартиру не вернусь. — Она сглотнула. — Я не смогу идти через тот двор. Не смогу, Вить.

Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её глаза. В них не было истерики — только усталость и память о том, что не стирается. Лицо Вити стало жёстким, собранным. Тем самым, каким он бывал в самые опасные моменты.

— Я понял тебя, — сказал коротко. — Тогда так. Дай мне два дня.

Он хотел было добавить еще что-то , но сам себя оборвал. Усмехнулся — впервые за эту ночь по-настоящему.

— Нет. Не два дня. — он выпрямился. — Утром. Утром у нас будет другое жильё.

Калира подняла на него взгляд, не до конца веря.

— Ты только дождись меня пару часов, — продолжил он уже увереннее. — Я решу этот вопрос. Всё решу.

Он сделал шаг, будто собирался сорваться с места прямо сейчас.

— Ты куда? — слабо улыбнулась она, впервые за долгое время.

Витя обернулся, как мальчишка, пойманный на радости.

— Сейчас скажу Шмиду, — быстро, взахлёб. — Он отвезёт тебя к отцу. Тебе нужно поспать. И не спорь!

Он подошёл ближе, наклонился.

— А утром я приеду. И мы поедем... — он на секунду задумался, будто примеряя эти слова на вкус, — ...в наш новый дом.

Он поцеловал её — бережно, почти благоговейно, словно клятву давал не словами, а этим прикосновением.

— В этот раз я не облажаюсь, — сказал тихо, но так уверенно, что в это хотелось верить.

И вдруг его накрыло окончательно. Он усмехнулся, выдохнул с коротким смешком, в котором было всё — страх, счастье, надежда.

— Господи... — прошептал он и снова прижал её к себе. — У нас будет ребёнок...

Он поцеловал её ещё раз — уже иначе, живо, с теплом, которого между ними не было давно. А Калира закрыла глаза и впервые за много месяцев почувствовала: может быть... теперь действительно будет по-другому.