Пульс Орбиты

Калира нажала на кнопку звонка и тут же отступила на шаг, будто ей не хватало воздуха. Дверь открылась почти сразу. Она даже не посмотрела на отца — просто прошла мимо, поставила чемодан у стены и глухо, без интонации сказала:

— Я ушла от Вити.

И, не дожидаясь ответа, направилась на кухню. Отец остался стоять в прихожей, растерянно глядя то на закрывшуюся за дочерью дверь кухни, то на чемодан. Снял очки, потер переносицу — сердце неприятно сжалось. Потом тяжело вздохнул и пошёл за ней. На кухне за столом уже сидел Космос. Полупьяный. Перед ним стоял недопитый стакан, глаза мутные, взгляд пустой, как будто он был здесь телом, а не головой. Калира скривилась, заметив его. Ни слова не сказала — просто подошла к окну, достала сигарету, закурила. Руки дрожали, пепел сыпался на подоконник. Отец вошёл следом и сразу, не повышая голоса, но жёстко спросил:

— Что значит «ушла»?

Калира не повернулась.

Не оборачиваясь, она ответила:

— То и значит. Поживу у тебя, пока не сниму квартиру.

Космос медленно поднял на неё мутный взгляд, криво усмехнулся.

— Ну, наконец-то, — протянул он. — Давно пора было свалить от этого...

Калира сжала сигарету так, что та едва не сломалась. Руки дрожали, но она молчала.

Отец подошёл к ней вплотную, развернул за плечи к себе. И тут увидел её глаза — красные, полные слёз, пустые и испуганные одновременно. У него дрогнуло лицо.

Он прижал её к себе, крепко, по-отцовски, погладил по волосам.

— Тихо... — прошептал. — Тихо, доченька.

И Калира не выдержала. Все часы напряжения, страха, ужаса рухнули в одно мгновение. Она разрыдалась — глухо, надрывно, так, будто из неё вырывали всё, что она держала внутри. Плечи тряслись, дыхание сбивалось. Она говорила обрывками, сквозь слёзы, захлёбываясь словами. Про стрельбу. Про автоматы. Про то, как Витя стрелял. Как убил. Холодно. Без колебаний.

— Я больше так не могу, пап... — выдавила она. — Я людей спасаю. Каждый день борюсь за их жизни. А он... он их отнимает. И даже не чувствует вины.

Отец усадил её за стол, молча подошёл к тумбе, накапал в стакан валерьянки, поставил перед ней.

— Выпей. Тебе нужно успокоиться.

Калира дрожащими руками взяла стакан, сделала несколько глотков, закашлялась, но допила.

Космос выпрямился, голос стал серьёзнее, без привычного ерничанья:

— Ты сама знала, за кого выходила замуж. Ты что, думала, мы в игрушки играем? Поверь, я не лучше Пчёлы.

Калира резко подняла на него взгляд.

— Как же ты меня достал, Космос! — закричала она. — И ты, и Пчёла твой! Вы не боги! Вы не имеете права решать!

Отец шагнул ближе, глухо спросил:

— Где сейчас Витя?

— Уехал с Сашей... — тихо ответила она. — Тела погрузили в багажник и уехали.

Космос усмехнулся криво:

— В лес поехали. Закопать...

— Закрой рот, Космос, — резко оборвал его отец. — Ещё слово и я не посмотрю, что ты взрослый.

Калира тихо прошептала:

— Я боюсь его, пап... — прошептала она. — Сегодня я увидела Витю настоящего. Не того, что был тогда... не того, которого я полюбила.

Она горько усмехнулась сквозь слёзы:

— Отличная у нас семейка... Я людей спасаю. А муж выбирает, кому жить.

Закрыла лицо руками.

— Я не хочу его сейчас видеть.

Отец устало покачал головой. Космос посмотрел на сестру долго, внимательно, и сказал тихо, без злости:

— Ты сама выбрала эту жизнь. Тогда, в восемьдесят девятом, когда перевязывала Сашке рану. Ты уже тогда встала рядом с нами...

Калира посмотрела на брата — и поняла, что он прав. От этого стало ещё больнее.

— Пчёла сделал, как надо, — добавил Космос. — Он защитил вас. Он поступил так, как надо.

Он встал и вышел, оставив кухню в тяжёлой тишине.

Отец сел рядом с дочерью:

— Иди ложись. Утром поговоришь с мужем спокойно.

Калира покачала головой:

— Нет. Я больше не хочу жить в такой жизни.

Она встала, взяла пачку сигарет с подоконника и пошла в комнату. Уже в дверях обернулась:

— Если Витя приедет... скажи ему, что я не хочу его видеть.

И дверь за ней тихо закрылась. А в кухне остался только запах валерьянки, сигаретного дыма и ощущение, что в этой семье что-то сломалось окончательно. Калира закрылась в своей старой комнате — той самой, где когда-то делала уроки и мечтала уехать учиться, где на подоконнике до сих пор стоял облупленный горшок с засохшей геранью. Здесь почти ничего не изменилось, и от этого становилось только тяжелее. Воздух был пропитан чем-то родным и забытым — пылью книг, старым деревом, табаком от отцовских сигарет. Она опустилась на край кровати, не включая свет. Сидела, уставившись в темноту, будто надеялась, что та проглотит всё, что у неё внутри. Пальцы дрожали, когда она доставала сигарету. С первой затяжкой грудь сжало так, будто не воздух в лёгкие входил, а осколки. Перед глазами снова и снова всплывала одна и та же картинка: двор, тени, вспышки выстрелов, тело, падающее на асфальт, и Витя — спокойный, собранный, чужой. Не муж. Не тот мальчишка, в которого она влюбилась. А человек, который решает — жить или нет. Она зажмурилась, но это не помогло.

— Господи... — выдохнула она почти беззвучно. — Как я в этом оказалась...

В голове всё путалось. Она любила его. До сих пор любила — это было самым страшным. Любила того Витю, который приносил кофе в постель, который мог часами слушать её про операции, делал вид, что всё понимает, гладил по волосам, когда она молча смотрела в потолок. Но тот Витя, что сегодня хладнокровно нажал на курок, — он был рядом с тем первым, и отделить их было невозможно. Она резко встала, прошлась по комнате, остановилась у зеркала. Отражение было бледным, глаза красные, на щёке ели заметная ссадина. Она осторожно дотронулась до неё пальцами — и тут же отдёрнула руку. Не столько от боли, сколько от осознания. «Он ударил меня». Эта мысль ударила сильнее пощёчины. Не в порыве защиты. Не случайно. А потому что решил, что может. Калира медленно опустилась обратно на кровать и подтянула колени к груди. Внутри всё дрожало — не истерикой, а тихим, глубоким страхом. Тем самым, который не кричит, а оседает где-то под сердцем и не отпускает. На кухне послышались приглушённые голоса. Отец что-то строго говорил Космосу, тот огрызался, но уже без привычного бравадо. Потом хлопнула дверь — Космос ушёл. В квартире стало тише, но эта тишина не успокаивала. Она легла, не раздеваясь, отвернулась к стене. Сон не шёл. Мысли крутились по кругу, как заезженная пластинка. Она понимала одно: назад, «как раньше», уже не будет. Даже если они поговорят. Даже если он извинится. Даже если она попытается понять. Она слишком много видела сегодня, чтобы закрыть на это глаза. Где-то глубоко внутри, сквозь страх и боль, начала прорастать холодная, ясная мысль — мысль врача, привыкшего смотреть правде в лицо: «Если я останусь — я потеряю себя». Слёзы потекли тихо, без всхлипов. Калира смотрела в темноту и впервые за много лет не знала, как будет жить дальше. Но знала точно — так, как раньше, она уже не сможет.

Витя вошёл в квартиру и первым делом машинально покачал головой — дверь была не заперта. «Опять...» — мелькнула привычная мысль. Он уже собирался буркнуть что-то раздражённое, мысленно отчитывая Калиру за беспечность, но слова так и не оформились. Дом был слишком тихим. Не той уютной, ночной тишиной, когда знаешь: она где-то рядом, спит или читает, дышит в соседней комнате. Это была чужая, пустая тишина. Тяжёлая. Давящая. Витя остановился прямо в прихожей. Свет не горел. Воздух казался холодным, будто квартира выдохнула вместе с ней. По спине прошёлся неприятный озноб — не от холода, а изнутри. Он медленно прошёл дальше, заглядывая в комнаты, уже зная ответ. Спальня. Дверца шкафа была приоткрыта.

Слишком приоткрыта. Витя сделал ещё шаг — и всё стало окончательно ясно. Полки, где лежали её вещи, опустели. Любимая куртка исчезла. Платья. Чемодан, который они когда-то покупали вместе перед поездкой, — его тоже не было.

Он резко выдохнул, будто получил удар под дых. Медленно сел на край кровати. Несколько секунд просто смотрел в пол, не моргая. Потом опустил голову и сжал руками волосы, потянул их, как будто физическая боль могла заглушить ту, что накатывала изнутри.

— Чёрт... — сорвалось почти шёпотом.

Ночь уже и так была бесконечной, но теперь она окончательно стала мучительной.

Он делал то, что должен был. Всегда делал. Они с ребятами закончили дело, уехали в лес, избавились от следов. Всё прошло как обычно — чётко, без лишних разговоров. Потом ехали с Сашей обратно, курили, молчали. Пару раз поднимали тему: кто мог заказать, откуда ноги растут. Но Витю это волновало меньше всего.

Перед глазами стояли другие вещи.

Её лицо. Её взгляд — полный ужаса и разочарования. Её слова, которые резали сильнее пули.

Он вспомнил, как поднял руку. Как ударил её. Впервые. И от этого внутри сжалось что-то тяжёлое, глухое. Он не хотел. Клялся себе, что не хотел. Но сделал. Потому что в тот момент ему нужна была не истерика, не слёзы — ему нужна была жена с холодной головой, живая, целая. Он привык решать всё силой, привык не сомневаться.

А сейчас сомнения накрыли с головой.

Витя резко поднялся, словно больше не мог находиться в этой квартире. Здесь всё напоминало о ней — даже воздух. Он прошёл в прихожую, на секунду задержался, будто надеялся, что она выйдет из комнаты, скажет что-то резкое, привычное. Но дом молчал. Он вышел, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно, и сел в машину. Завёл двигатель. Руки на руле были напряжены до белых костяшек.

Он знал, куда она поехала. Других вариантов просто не было. Ему было плевать, что за окном глубокая ночь, что разговор может закончиться чем угодно. Сейчас существовало только одно желание — увидеть её. Убедиться, что она жива. И попытаться понять, потерял ли он её навсегда... или ещё нет.

Машина рванула с места, унося его в темноту.

Витя замер у знакомой двери. Сколько раз он сюда приходил — уверенно, нагло, будто этот мир всегда был у него в кармане. А сейчас ладонь не сразу решилась подняться.

Он постучал. Тишина. Глухая, вязкая. Через несколько секунд дверь распахнулась. На пороге стоял Космос — помятый, с мутным взглядом, от которого тянуло перегаром и усталостью.

Витя даже не посмотрел на него. Просто шагнул внутрь, оттолкнув плечом.

— Калира где? — голос глухой, сдержанный до скрежета.

Космос усмехнулся криво, зло:

— А ты че, не понял, Пчела? Ушла она от тебя. Совсем.

Витя сжал челюсти так, что свело скулы. Он молчал. Знал — если сейчас ответит, сорвётся. Из глубины квартиры вышел отец Калиры. Лицо усталое, осунувшееся, будто он постарел за эту ночь.

— Вить... — тихо, но твёрдо. — Она сейчас не будет с тобой говорить. Приходи завтра.

Витя сглотнул. Горло пересохло.

— Мне нужно её увидеть. Сейчас.

Юрий Ростиславович посмотрел на него внимательнее. И только теперь Витя заметил — он смотрит не в глаза, а ниже. На пальто.

Кровь. Засохшая, тёмная.

— Завтра, — уже строже. — Приведи себя в порядок.

Витя опустил взгляд и только сейчас по-настоящему увидел себя. Руки, куртка, ботинки — всё в грязи, в крови. Чужой. Чёрный. Он понял. Всё понял.

И в этот момент тихо скрипнула дверь комнаты. Калира вышла. Та же одежда, в которой она ушла. Смятая, чужая. Волосы растрёпаны, лицо бледное, под глазами тени. Она даже не посмотрела на Витю.

— Пап, — голос ровный, но пустой. — Оставь нас, пожалуйста.

Отец колебался секунду, потом кивнул.

— Я буду на кухне.

Он взглядом позвал Космоса и увёл его за собой. Дверь тихо закрылась. Они остались вдвоём. Тишина повисла между ними тяжёлым грузом.

Витя сделал шаг вперёд.

— Калир...

Она резко подняла руку.

— Не подходи.

Он остановился. Как вкопанный. Она подняла глаза. И он вздрогнул. В этих глазах не было истерики. Не было злости. Там был страх.

— Ты знаешь, — тихо сказала она, — что самое страшное?

Он молчал.

— Я всегда знала, чем ты живёшь. — Она сглотнула. — Но я никогда не видела, кем ты стал.

Витя сжал кулаки.

— Если бы я не сделал этого, нас бы уже не было.

— Я понимаю, — она кивнула. — Головой понимаю. И это ещё хуже.

Он сделал вдох, шагнул ближе — осторожно, как к раненому зверю.

— Я тебя защищал.

— Нет, — она покачала головой. — Ты выбирал. Кто будет жить. А кто, нет.

Голос сорвался, но она не заплакала. Она стояла посреди прихожей, словно чужая в собственном доме детства. Свет был приглушённый, лампа под потолком слегка гудела. Она не могла смотреть на Витю — будто боялась, что если поднимет глаза, то сорвётся окончательно.

— Помнишь... — тихо начала она, голос дрожал, но она упрямо продолжала. — Помнишь ту женщину? Ту, что умерла у меня на операционном столе...

Витя долго молчал. Он стоял напротив неё, не решаясь сделать шаг ближе, будто между ними пролегла невидимая черта. В комнате было тихо, только часы где-то в глубине квартиры отсчитывали секунды. Он выдохнул, медленно, тяжело.

— Помню... — хрипло сказал он. — Я тогда видел, как ты ночами не спала. Как сидела на кухне и смотрела в одну точку. Видел, как ты себя изнутри жрала за то, в чём не была виновата.

— Я до сих пор вижу её лицо, — Калира сжала пальцы в кулак. — До сих пор спрашиваю себя, где ошиблась. Что сделала не так. Я живу с этим каждый день, Витя. С этим грузом.

Она наконец подняла на него глаза. В них не было злости — только страх и бесконечная усталость.

— А ты... — голос сорвался, она сделала паузу, глубоко вдохнула. — Я даже боюсь представить, сколько людей ты убил.

Витя вздрогнул, словно она ударила его словами сильнее, чем он её ладонью несколько часов назад. Он хотел что-то сказать, но она не дала.

— Космос мой брат, — продолжила она уже тише. — Я не выбирала его. Я должна принимать его таким, какой он есть. Это моя кровь, моя боль, мой крест.

Она шагнула ближе, между ними осталось совсем мало расстояния.

— Но ты мой муж, Витя. — Ты человек, которого я выбрала сама. С которым хотела жить. Рожать детей. Стареть.

Губы у неё дрожали, слёзы катились, но она их не вытирала.

— Я врач, Витя. Я держу людей за руку, когда они умирают. Я вытаскиваю их с того света.

А ты... — она запнулась. — Ты сделал это легко. Холодно.

Витя медленно опустил голову.

— Я не узнаю тебя, — прошептала она. — И, знаешь, что страшнее всего?

Он поднял глаза.

— Я поняла, что ты не изменился. Это я просто долго закрывала глаза.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая, давящая. Где-то за стеной скрипнула половица — отец, вероятно, нервно ходил из угла в угол.

— Я боюсь тебя, Витя, — сказала она наконец. — Не потому что ты можешь убить. А потому что ты живёшь в мире, в котором мне больше нет места.

Он поднял на неё взгляд — усталый, потемневший.

— И именно поэтому я никогда не хотел, чтобы ты увидела меня таким, каким увидела сегодня.

Витя сделал шаг вперёд, но остановился.

— Ты спасаешь людей, потому что иначе не можешь. А я... — он сжал челюсть, — я живу так, потому что если я не нажму на курок — нажмут на меня. Или на тебя. Или на тех, кого я люблю. Я не считаю себя праведником. И не прошу тебя это принимать. Но знай одно, Калира... — он поднял глаза, в них была боль, не показная, настоящая. — Ни одного выстрела я не сделал просто так. Ни одного человека я не убил ради удовольствия. Я взял на себя этот грех, чтобы ты могла жить своей жизнью. Чтобы ты могла спасать. Чтобы ты не видела кровь так, как вижу её я.

Она сделала шаг назад, словно отстраняясь не только телом, но и душой.

— Мне нужно время. Мне нужно пространство. И если ты хоть что-то ко мне чувствуешь... — она закрыла глаза, — Не ломай меня дальше.

Он опустил голову. Он с трудом сглотнул.

— Я понимаю, что ты боишься меня. И, может, имеешь на это право. Но поверь... — голос сорвался, — Больше всего на свете я боюсь потерять тебя. Не из-за пуль. А из-за того, кем я стал.

Он замолчал, не делая больше ни шага. Теперь слово было за ней. Калира медленно подняла на него глаза. В них не было истерики — только усталость, боль и какая-то тихая, почти обречённая надежда.

— Брось всё это, Вить... — сказала она почти шёпотом. — Уйди из этого. Пока ещё можешь. Пока мы... пока ты не потерял себя окончательно.

Витя стоял напротив, не подходя ближе. Лицо жёсткое, застывшее, будто высеченное из камня. Он смотрел на неё долго, тяжело дыша, будто каждое слово давалось через усилие.

— Я не могу сейчас отступить, — наконец ответил он глухо. — Это не так просто, Калира. Это не кнопка, нажал и всё закончилось. Мне нельзя иначе.

— Тогда мне нельзя с тобой, — ответила она сразу. Без паузы.

Она шагнула назад, словно между ними пролегла пропасть.

— Я не ненавижу тебя, Витя.

Он стоял молча. Разбитый. Не знающий, чем ответить.

— Уходи, — сказала она. — Пожалуйста. Не сейчас. Не сегодня.

Он медленно кивнул.

— Я приду завтра.

— Не нужно, — честно ответила она. — Буду ли я готова тебя увидеть. Дай мне время... мне нужно подумать...

Витя развернулся. У самой двери остановился.

— Я всё равно тебя люблю.

Она ничего не ответила. Дверь закрылась.

И в этой тишине Витя впервые за много лет понял — он потерял не просто женщину. Он потерял дом.