Глава 29
***
Там, где заканчивается свобода, всегда начинается «забота».
***
Такси останавливается у бордюра с коротким, уставшим скрипом тормозов.
— Приехали, — бросает водитель.
Я расплачиваюсь, выхожу и отхожу на пару шагов — будто между мной и этим домом ещё можно оставить расстояние.
Дом стоит там же.
Серый фасад выглядит темнее при дневном свете. Окна — глухие, без отражений. Крыльцо всё такое же, с облупившейся краской, и ступенька, о которую я в детстве всегда спотыкалась, всё ещё здесь. Как ловушка, которая ждёт.
Я замираю в двух метрах от двери. Стою. Слушаю, как сердце глухо колотится где-то в висках.
Если не сейчас — то уже никогда.
Дёргаю ручку. Закрыто.
Глупо было надеяться на другое.
Я выдыхаю сквозь стиснутые зубы и лезу в сумку за ключами. Пальцы находят знакомый холод металла. Почти автоматически подношу ключ к замку — и в этот момент дверь распахивается сама.
Я вздрагиваю.
На пороге — мама.
Но не моя. Не та, что когда-то швыряла тарелки и смеялась до слёз в три часа ночи.
Эта — другая.
Она стоит ровно, в чистых домашних вещах, и смотрит на меня так, будто тоже ждала. И не верила, что дождётся.
— Элли... — почти беззвучно говорит она.
— Привет, мам, — говорю я и делаю шаг через порог, ловя себя на мысли, что только что добровольно вошла туда, откуда когда-то клялась сбежать.
Мама закрывает дверь и почти сразу, будто по заранее выученному сценарию, поворачивается ко мне.
— Ты голодна? Я как раз чайник поставила. Чай? Кофе? Может, поесть что? Я испекла печенье. Помнишь, с шоколадной крошкой? Твоё любимое.
Слова сыплются слишком быстро. Слишком старательно. Будто между ними не должно остаться ни секунды тишины.
— Пойдём, Элли, — добавляет она после короткой паузы. — Чайник сейчас закипит.
Я делаю пару шагов — и только теперь замечаю кухню.
Всё здесь прибрано до блеска, незнакомого блеска. На столе — новая салфетница и ваза с искусственными тюльпанами. В углу, у двери в гостиную, из-под этой чистоты прорывается хаос: гора коробок, сумок и два огромных чемодана.
— Прости за беспорядок, — говорит она, следуя за моим взглядом. — Собираемся. Слишком много за всю жизни собралось барахла. Брэд сейчас за ещё одним чемоданом поехал, не упаковалось всё.
— Брэд?
— Да, — её лицо озаряет странная, неловкая улыбка. Она отводит взгляд к окну, будто пытаясь разглядеть его машину во дворе. — Мой... мой молодой человек. Я уверена, он тебе понравится. Он надёжный. Совсем не такой, как люди, которые были в моей жизни раньше.
— Ты уверена? — я обхватываю ладонями край стола. — Ты же знаешь, я не очень доверяю.
— Знаю. И именно поэтому я не прошу тебя верить мне на слово. Просто... побудь здесь. Посмотри сама.
Она резко тянется к чайнику, будто ей нужно срочно чем-то занять руки. Наливает кипяток в две кружки, засыпает заварку. Движения резкие, слишком быстрые, будто в них больше тревоги, чем заботы.
— Садись, милая, — она кивает в сторону стола.
Я медленно опускаюсь на стул. Взгляд снова прилипает к коробкам.
— Так значит... ты правда уезжаешь? — спрашиваю я, и голос мой звучит глухо.
— Да. Завтра утром. — Она аккуратно ставит кружку передо мной и опускается на стул. — Брэд всё взял на себя. Он... он правда старается обо мне заботиться.
Она смотрит на меня, и в её глазах внезапно появляется старая, знакомая мне тревога — та самая, что бывала перед очередным её срывом.
— Элли, я знаю, о чём ты думаешь.Что это очередной порыв. Что я снова всё испорчу, — она делает паузу, чтобы выдохнуть. — Но это не так. На этот раз всё по-другому. Я... я лечилась. Хожу на встречи. И Брэд... он сам через это прошёл. Он понимает.
Она тяжело вздыхает, встаёт и подходит к кухонному шкафу. Открывает его и достаёт оттуда синюю пластиковую папку.
— Вот, — говорит она, возвращаясь к столу кладя папку передо мной. — Тебе остаётся только подписать. Дом. Машина. Участок. Всё — твоё. Официально. Без возврата.
Я открываю папку и начинаю листать.
— Мам, — начинаю я медленно, не отрывая взгляда от расплывающихся строк. — Я... я не знаю. Может, подождём? Полгода. Год. Я закончу четвёртый курс, а ты... ты посмотришь, как всё сложится с этим... Брэдом. — Я поднимаю на неё взгляд. — Вдруг что-то пойдёт не так? И тебе придётся вернуться.
— Я не вернусь. — Она качает головой. — Я больше не хочу быть женщиной, которая всё время возвращается. Мой шанс — там. А твой — здесь. Посмотри вокруг, — она медленно проводит рукой по кухне, по окну, за которым виднеется двор и тёмная линия леса. — Тишина. Покой. Нет этой вечной городской суматохи, грохота, чужих людей за стеной. Ты сможешь сосредоточиться на учёбе. А потом... жить как захочешь. Это твоё место. Оно всегда должно было быть твоим.
Её слова повисают в воздухе.
Я смотрю на кухню. На стол. На окна. На двор за стеклом. И понимаю, что всё это может быть моим. По-настоящему. Не на время. Не в долг.
Не «потерпи немного».
А просто — моим.
Я опускаю взгляд на документы. На папку. На ровные строчки, которые ещё минуту назад казались мне угрозой. Рука сама тянется к ручке на столе. Мама замирает, дыхание её обрывается. Во мне борются два чувства: страх быть втянутой в очередную её катастрофу и жгучее, детское, глупое желание... остаться. Вернуться в то единственное место, которое когда-то было домом.
ВЖЖЖЖ!
В кармане джинсов дико, отчаянно вибрирует телефон.
Мы вздрагиваем одновременно. Ручка выскальзывает у меня из пальцев, падает на документы, оставляя маленькую синюю кляксу.
Я выдёргиваю телефон. На ослепительно ярком экране горит уведомление от неизвестного номера.
Я звонил. Ты не перезвонишь?
Никаких угроз. Никаких подробностей. Просто вопрос, от которого по спине пробегает ледяной пот.
— Элли? — голос мамы звучит тревожно, она тянется ко мне через стол. — Что-то случилось?
— Нет, — выдыхаю я, быстро гашу экран и засовываю телефон обратно в карман. — Просто спам. Надоедливая реклама кредитов.
— Ты уверенна? Ты выглядишь...
— Да! — перебиваю я, и хватаю ручку со стола.
В этот же миг в голове вспыхивает цепочка образов — чётко, ярко, как вспышка:
Дом. Стены. Высокий забор. Тишина.
Это не прыжок в неизвестность. Это траншея. Укрытие. Здесь его не будет. Он городской хищник, он задохнётся в этой тишине, заблудится на этих пустых дорогах.
Он... он не найдёт меня.
Я впиваюсь пальцами в ручку так, что сводит кисть. Подвожу её к бумаге — и на мгновение замираю, будто ещё можно отступить.
Потом ставлю подпись.
Я смотрю на неё секунду. И вместо облегчения чувствую только странную, тяжёлую пустоту.
Я переворачиваю страницу резким движением.
Вторая строка.
Подпись.
Потом третья. Четвёртая. Я не читаю ни одного слова. Не потому что мне всё равно. А потому что если я начну читать, я начну думать. А если я начну думать — я могу передумать.
Последняя страница.
Я резко швыряю ручку на стол. Она отскакивает и падает на пол с сухим, пустым щелчком. Папку я отодвигаю от себя одним коротким, жёстким движением — будто отталкиваю не бумаги, а всё, что только что сделала.
— Готово, — говорю я.
Мама не сразу реагирует. Секунду она просто смотрит на бумаги — пристально, не мигая, будто боится, что они растворятся, если хоть на мгновение потеряет их из виду.
— Спасибо... — шепчет она и вдруг улыбается. Настоящей, лучистой улыбкой, которая на миг стирает все её морщины и годы. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.
Она тянется через стол и накрывает мою руку своей. Ладонь тёплая, живая. Немного дрожит.
— Я правда хотела, чтобы это было твоим, Элли. Всегда. Просто раньше... я не умела быть матерью.
Она осторожно убирает папку, словно это что-то хрупкое, и встаёт. Подходит к комоду у стены, открывает ящик и возвращается с ключами.
— Вот... — она кладёт ключи на стол. — Машина твоя. Бак полный. Документы в бардачке.
Я беру ключ. Металл лежит в моей руке невесомо и в то же время невыносимо тяжело. Это не просто ключ. Это пропуск. Будто мне только что вручили не просто металлическую болванку, а кусочек свободы. Настоящей, на четырёх колёсах.
— Спасибо, — говорю я, и на этот раз благодарность звучит искренне.
— Прости меня, Элли, — выдыхает она почти шёпотом. — Я...
— Сьюзен? — раздаётся из прихожей мужской голос.
Мама вздрагивает, но тут же расправляет плечи.
— Да! Я на кухне! — отвечает она чуть громче, чем нужно, и оборачивается ко мне. — Это Брэд.
В коридоре тихо хлопает входная дверь.
Через секунду он появляется в дверном проёме кухни. И я на мгновение теряюсь.
Он не похож на того, кого я успела нарисовать у себя в голове. Он не грубый. Не помятый. Не «очередной странный тип из маминых историй». Он высокий. Ухоженный. Спокойный. Тёмные волосы, аккуратная щетина, открытый взгляд. В нём нет ничего отталкивающего — наоборот, слишком много того, что принято называть привлекательным.
Его взгляд скользит по кухне — быстро, привычно — и останавливается на мне.
— А ты, должно быть, Элли...
— Да, — отвечаю я и понимаю, что автоматически встаю со стула.
— Рад познакомиться, — говорит он. — Сьюзен много о тебе рассказывала.
Мама тут же оживляется, словно получив сигнал.
— Я говорила тебе, что она у меня умница, — её голос на мгновение сбивается. — И да... Элли сегодня подписала документы.
Брэд переводит взгляд на меня и едва заметно кивает.
— Это серьёзный шаг, Элли, — произносит он. — Для вас обеих.
Его взгляд задерживается на мне на долю секунды — и от этой секунды становится не по себе.
Я отвожу взгляд.
— Спасибо... спасибо за всё. За дом. За машину.
Я делаю паузу, смотрю на маму — и меня вдруг накрывает волна неловкости от этой щемящей благодарности, которая рвётся наружу против воли.
— Я... я тогда поеду, ладно? Не буду путаться под ногами. Не хочу вам мешать.
— Что? Нет! — голос мамы срывается на высокой, почти визгливой ноте отчаяния. — Элли, ты же только что приехала! Останься, пожалуйста. Ведь неизвестно, когда мы снова увидимся.
Я открываю рот, чтобы ответить, но она не даёт мне вставить ни слова.
— Давай закажем пиццу. Ту, с пепперони, которую ты любила. А потом... — она колеблется, переводя взгляд с меня на Брэда, — Брэд тебя отвезет. Или... — её лицо озаряется новой идеей, и она кивает в окно, за которым виднеется силуэт машины, — поедешь на своей машине.
Я смотрю на неё долго, внимательно. Слова сыплются одно за другим — будто если она замолчит хоть на секунду, я всё-таки уйду.
Я медленно выдыхаю. И делаю то, чего от себя не ожидала.
Подхожу к столу и кладу ключи на поверхность. Тихо. Почти осторожно. Будто этим жестом что-то решаю окончательно.
— Хорошо, — говорю я. И это слово выходит тихим, усталым, без сопротивления. — Заказывайте пиццу.
Она замирает на секунду, словно боится спугнуть услышанное.
— Правда?
— Правда, — киваю я и опускаюсь на стул. — Я остаюсь.
Мама оживает сразу, будто кто-то включил в ней свет.
— Тогда... тогда закажу пепперони, — торопливо говорит она, уже хватая телефон. — Большую. Или две? Ты же всегда съедала половину одна...
Я смотрю на неё несколько секунд. Потом медленно выдыхаю — так глубоко, будто только сейчас позволила себе это сделать.
— Мам... — тихо говорю я. — Не переживай так. Это всего лишь пицца.
— Для тебя — может. А для меня это... почти праздник!
Я на секунду теряюсь.
— Ну... если праздник, — я выдавливаю из себя слабую улыбку, — тогда давай закажем две.
Мама на мгновение замирает, будто боится спугнуть услышанное. Потом улыбается — сначала едва заметно, почти неверяще, а потом всё шире, словно это чувство наконец находит в ней место.
— Две... — тихо повторяет она и тут же опускает взгляд на экран. — Хорошо. Две. Большие... пепперони...
Я наблюдаю за ней ещё пару секунд. За тем, как она хмурится, вчитываясь в экран. Как шевелит губами, пересчитывая что-то про себя. Как снова и снова проверяет адрес — будто боится ошибиться даже в самом простом.
Я перевожу взгляд на окно. На тёмный двор. На неподвижные деревья. Там по-прежнему ничего не происходит. И от этого почему-то становится спокойнее.
— Только не перепутай адрес, — говорю я негромко. Не с упрёком — скорее, чтобы разрядить тишину.
Мама тут же кивает.
— Да-да, я проверяю... дважды проверяю...
Я слабо усмехаюсь и машинально тянусь к карману. Достаю телефон. Провожу пальцем по экрану и на мгновение замираю.
Непрочитанное сообщение:
Я звонил. Ты не перезвонишь?
Я смотрю на экран слишком долго. Будто если не шевелиться, сообщение исчезнет само.
Потом нажимаю в поле ответа:
Не пиши сюда больше.
Пальцы зависают над кнопкой отправки.
Секунда. Вторая.
Я стираю и пробую снова:
Оставь меня в покое.
Курсор мигает в конце фразы. Я смотрю на него пару секунд — и снова стираю.
Да пошёл ты.
Я резко смахиваю чат в сторону. Большой палец уже тянется к настройкам — к кнопке «Заблокировать контакт», как вдруг телефон снова вибрирует.
Новое сообщение:
Я жду звонка, Элли.
Внутри что-то резко срывается.
Я нажимаю в поле ответа. Пальцы двигаются быстро, почти сами:
Катись в ад.
Секунда. И ещё одна строка, не думая:
Чёртов ты псих.
На экране появляется отметка о доставке. И в ту же секунду приходит ответ:
У тебя одна минута, Элли. Чтобы мне перезвонить.
Второе сообщение появляется сразу под первым.
Или я позвоню тебе сам.
Пауза в долю секунды — и ещё строка:
И тогда... случится кое-что неприятное. Не думаю, что тебе понравится, чем это закончится.
— Элли, всё в порядке? Ты так побледнела. — Голос мамы пробивается сквозь гул в ушах.
— Я? — выдавливаю я, судорожно сжимая телефон. — Нет! Просто... просто голова немного закружилась.
— Откроем окно? — предлагает Брэд.
— Нет, я... я лучше выйду. На воздух. На минуту, — говорю я, поднимаясь. — Пицца же скоро приедет?
— Минут через двадцать, — говорит мама, всё ещё глядя на меня с тревогой.
Я киваю.
— Хорошо. Тогда... тогда я сейчас вернусь.
Я киваю ещё раз и выхожу в коридор. Дверь закрываю аккуратно, почти бесшумно — будто боюсь, что если она хлопнет, мама передумает и пойдёт за мной.
Иду медленно, но внутри всё рвётся. Каждый шаг даётся с усилием.
Телефон всё ещё в руке. Экран светится.
Я делаю вдох. Короткий, рваный. Большой палец сам находит кнопку вызова.
Секунда колебания — и я нажимаю.
Гудок. Один. Второй.
Тишина.
А потом — его дыхание в трубке.
— Я знал, что ты позвонишь, — говорит он спокойно, будто мы договаривались созвониться ещё вчера.
У меня сжимается горло, перехватывает дыхание. Я отхожу ещё дальше, к самому забору, пока спиной не чувствую шершавые, холодные доски. Они впиваются в ладонь, когда я упираюсь в них, пытаясь найти точку опоры в этом плывущем мире.
— Чего ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты не делала глупостей.
— Я никуда не звоню, я никому не говорю, — быстро, почти тараторя, выдавливаю я. — Что не так?
— Ты не отвечала на мои звонки. — Его голос становится тише, но от этого только опаснее. — Ты игнорировала меня. Меня это... огорчило. Очень.
— В три часа ночи? — я повышаю голос на полтона, но тут же одёргиваю себя, озираясь на тёмные окна дома. — Ты звонил мне в три часа ночи! Я спала. Нормальные люди в это время спят!
— Для нас с тобой, Элли, понятия «нормально» и «спать» — относительны. Тут правила просты. Когда я звоню — ты берёшь трубку. Когда я пишу — ты отвечаешь. В любое время. В любом месте. Считай это своей новой работой. Единственной и самой важной.
— Что? — шиплю я, и в голосе прорывается ярость. — Я не обязана этого делать!
— Обязана, — поправляет он. — Тут правила диктую я. Не ты.
Я открываю рот, чтобы ответить. Уже готова сказать что угодно — резко, зло, громко. Но в голове вспыхивает одна-единственная мысль:
Он псих. Он... он убивает...
Не «может». Не «вдруг».
А — убивает.
Слова застревают где-то в груди. Голос исчезает.
Я закрываю рот и в трубке повисает тишина.
Секунда. Две. Он не торопит. И от этого ожидания становится только хуже.
— Элли? — произносит он тихо. Почти спокойно. — Ты меня услышала?
Я чувствую, как внутри всё сжимается. Я делаю вдох. Потом ещё один.
— Я... — голос звучит слишком слабо. — Я услышала.
Это не согласие. Это не подчинение. Это просто признание того, что я его слышу.
— Какая хорошая, Элли... — он делает паузу, давая мне прочувствовать вес этих слов. — А теперь вернёмся к твоим грехам.
— К... чему?
— К побегу. — Произносит он с лёгкой насмешкой, будто цитирует секретный доклад. — Мне тут стало известно, что ты планировала взять крупную сумму в долг. Цель — переезд. Скажем так... слишком далёкий переезд. Без моего ведома.
Я замираю.
В трубке раздаётся короткий, сухой щелчок.
Металлический. Узнаваемый.
Зажигалка.
Следом — медленный вдох. Спокойный. Глубокий. И такой же неторопливый выдох, будто ему никуда не нужно спешить.
— Ты... — голос у меня садится. — Ты следишь за мной?
Он усмехается едва слышно. Не смеётся — именно усмехается.
— Не утрируй, Элли. Я просто знаю больше, чем тебе хотелось бы.
Он делает паузу. Долгую. Выверенную.
— И знаешь, что меня больше всего бесит? — его голос становится ласковым, интимным, будто он делится секретом. — Не то, что ты боишься. Бояться — это нормально. А твоё жалкое унижение. То, как ты унижалась. Как просила у него денег, чтобы сбежать от меня. — Он тихо смеётся, и этот звук сводит мои мышцы в судорогу. — Как будто его деньги могут тебя спасти. Как будто что-то может тебя спасти от меня.
— Послушай... — запинаюсь я, и голос предательски дрожит. — Я ничего не сделала, я просто думала...
— Молчи, — отрезает он. — Думать ты можешь только об одном: как угодить. Как не разозлить. А не о том, куда бежать. Твой дом здесь. Твоя жизнь здесь. Любая попытка изменить это, будет болезненной. Например как случилось уже с твоим Джейсоном.
—Ч... что?
— Джейсон... — он делает драматическую паузу, — Джейсон сегодня едва не стал частью асфальта. Ещё секунда — и его пустой мажорский череп украсила бы новая дырочка. Аккурат между глаз. Но ты... ты позвонила вовремя. Совсем чуть-чуть опоздай — и пришлось бы отмывать мозги от тротуарной плитки.
Я прикрываю рот ладонью.
— Он... он жив?
— Жизнь — растяжимое понятие, Элли. Сейчас он больше напоминает мясной мешок с неровным пульсом. И у него скорее всего... — он делает паузу, — сломанное ребро проткнуло лёгкое.
— Господи... что ты...
— Я? — он перебивает меня с легкой, почти интеллектуальной усталостью. — Я ничего. Просто... несчастный случай. Светофор не вовремя переключился. Такое бывает. Особенно с теми, кто лезет не в свои дела.
Мои ноги подкашиваются, я съезжаю вниз, колени упираются в холодную землю.
— Зачем...
— Я же тебе сказал — несчастный случай. — В его голосе звучит усталая скука, как у человека, объясняющего очевидное. — О! Он ещё что-то бормочет. Хочешь с ним поговорить? Я могу поднести трубку.
— Пожалуйста... — мой голос срывается на шёпот, на грани срыва. — Помоги ему...
— Помочь? — он тихо смеётся. — Элли, милая. Я не спасаю жизни. Я... завершаю их. Привожу в порядок. Убираю лишнее. Но для тебя... для тебя я могу сделать исключение.
Я замираю, не смея дышать, ожидая продолжения. И тогда я слышу. Сначала — лёгкий, металлический скрежет, будто что-то передвигают. Потом — чёткий, сухой щелчок. Звук, который невозможно спутать ни с чем. Звук курка, взведённого в готовность.
Кровь стынет в жилах.
— Ты слышишь этот звук, Элли? — его шёпот в трубке теперь кажется громче любого крика.
Я не могу вымолвить ни слова. Могу только беззвучно кивать, сжав телефон в одеревеневших пальцах.
— Это звук... — продолжает он, — того, как я снимаю предохранитель. И направляю ствол, туда, где, согласно моим данным, твой бывший парень сейчас заливается кровью, сидя в машине. Ему очень больно, Элли. Слишком больно. — Он выдыхает, будто это его утомляет. — Но у меня есть лекарство от боли. Быстрое и точное. Хочешь, я избавлю его от страданий? Скажи «да» — и это будет твой подарок ему.
— Господи... нет...
— Нет? — он переспрашивает с искренним интересом. — Значит, ты предпочитаешь, чтобы он страдал? Ты хочешь превратить его минуты в ад? Интересный выбор. Жестокий. Но честный.
— Пожалуйста... — голос срывается ещё до того, как я успеваю договорить слово.
Слёзы льются сами, без остановки, горячие, солёные, неконтролируемые. Я даже не пытаюсь их сдержать.
— Скажи... просто скажи, что мне делать... — слова путаются, сбиваются, вываливаются обрывками. — Я сделаю. Всё сделаю. Всё, что скажешь. Пожалуйста... — выдыхаю снова, почти шёпотом, уже не в трубку, а куда-то в пустоту между нами. — Он... он не виноват...
Тишина в трубке длится ровно столько, чтобы я успела представить самое худшее.
Затем — его выдох. Спокойный. Медленный. Почти довольный.
— Хорошее предложение, Элли, — произносит он тихо, и от этого становится только страшнее. — Нужно подумать...
Я вцепляюсь в телефон так сильно, что в пальцах появляется тупая, глухая боль.
— Пожалуйста... — голос срывается на низкую, хриплую ноту, лишённую всего, кроме отчаяния. — Сейчас... нужно вызвать скорую сейчас...
Пауза.
Он не отвечает сразу. Я слышу лишь фоновый шум — далёкий гул города, свист ветра в микрофон. Он будто отступил на шаг, чтобы рассмотреть мою просьбу со всех сторон. Как холодный, беспристрастный коллекционер, оценивающий новый экспонат.
— Интересно, — произносит он наконец. — И как ты себе это представляешь?
— Что? — я не сразу понимаю вопрос.
— Я сейчас с тобой разговариваю, Элли, — он делает небольшую паузу, чтобы я прочувствовала вес этих слов. — Ты просишь меня отвлечься на кого-то другого?
Его голос звучит не зло. Скорее... озадаченно. Как будто я предложила нелогичный, но любопытный ход в шахматной партии.
— Но... но он же может умереть! — сдавленный крик вырывается у меня из груди.
— Да, — соглашается он спокойно. — Может. Его жизнь сейчас висит на тонкой ниточке. И ты хочешь, чтобы я... что? Прервал наш очень важный разговор, чтобы позвонить в службу спасения? Чтобы спасти его? — в его голосе проскальзывает лёгкая, леденящая усмешка.
— Хорошо! — вырывается у меня, голос срывается на визгливую, истеричную ноту. — Хорошо, я поняла, я поняла тебя! Что... что мне делать? Что ты хочешь?!
В трубке — короткая пауза. Потом знакомый щелчок.
Зажигалка. Он снова закуривает.
— Пожалуйста... — слова застревают в горле, дыхание сбивается. — Можно... побыстрее?!
— Терпение, — произносит он мягко. Почти ласково. И от этой мягкости становится только хуже. — Спешка портит даже самые простые вещи.
— Господи... — выдыхаю я. — Пожалуйста...
— Итак... — он делает паузу. Долгую. Выверенную. — Сейчас ты должна повторять.
— Повторять?
— Повторять, — подтверждает он. — Слово в слово. Без вопросительной интонации. Это не диалог. Это — ритуал.
Я ловлю ртом воздух.
— Да... хорошо. Что... что мне повторять?
— Я, Элли...
— Я, Элли... — мой голос дрожит.
— Завтра...
— Завтра...
— Переезжаю в дом.
— Переезжаю... — лёд пронзает меня от макушки до пят. — Что?
— Элли... — его голос становится тише. — Ты правда хочешь тратить драгоценные минуты, которые могла бы отдать врачу, на вопросы? Каждое твоё «почему» — это ещё одна минута без помощи для твоего бывшего. Ты уверена, что хочешь продолжать в том же духе?
— Нет! — вырывается у меня. — Нет, п... пожалуйста...
— Тогда, — перебивает он, — мы начнём сначала.
Слёзы текут беззвучно. Я зажмуриваюсь, будто это может что-то изменить.
— Слушай меня, Элли, — говорит он спокойно. — И повторяй. Без вопросов.
Я делаю судорожный вдох.
— Скажи, что ты остаёшься.
Горло сжимается.
— Я... я остаюсь, — выдавливаю я.
— Скажи, что не будешь убегать.
— Я... не буду убегать.
— И скажи, что больше не будешь мне врать.
Я молчу секунду — всего секунду. А потом голос ломается окончательно.
— Я... я не буду тебе врать.
Тишина в трубке становится тяжёлой. Густой. Почти осязаемой.
— Хорошо, — произносит он наконец и в его голосе возвращается довольная, почти ласковая нотка. — Считай, что скорая уже в пути. Но помни, Элли. Если твои слова — ложь, если завтра ты попробуешь улизнуть... следующая авария будет такой, что никакая скорая не поможет. И я пришлю тебе фото. В деталях. Чтобы ты знала, что именно на твоей совести.
Я киваю, хотя он не может этого видеть.
— Я поняла.
— Хорошо, — говорит он почти спокойно. Почти удовлетворённо. — Тогда слушай дальше.
Я застываю, будто любое движение может что-то разрушить.
— Ты не должна исчезать. Не должна прятаться. Не должна ломать свою жизнь.
Он произносит это так, будто делает мне одолжение.
— Живи, Элли. Как жила. Учись. Работай. Гуляй по вечерам, если хочешь. Смейся с теми, кто тебя не раздражает, ходи в кино. Заводи новых друзей.
Короткая пауза.
— Но когда я звоню — бери трубку. Когда говорю что-то — слушай. Не потому что должна. А потому что... так будет легче.
Связь обрывается.