Глава 20
***
Иногда правосудие приходит не в форме закона,
а в форме тишины, которая больше не терпит.
***
Неизвестный.
Музыка гремит на всю улицу. Соседи, видимо, привыкли — окна напротив тёмные, никого не волнует, что творится в доме Николь Рэймонд в два часа ночи.
Я припарковался в квартале отсюда. Чёрная куртка, перчатки, маска в рюкзаке. Всё как обычно.
Николь. Двадцать лет. Старший курс университета, специальность «Маркетинг и пиар». Королева местных вечеринок и абсолютная тварь в человеческом обличье. Пол года назад она залила Софию Миллер краской на вечеринке. Не случайно — намеренно. Вылила целое ведро красной краски на голову девушки перед всеми, снимая на телефон. «Теперь ты настоящая Кэрри!» — орала Николь, заливаясь смехом держа ту хрупкую первокурсницу за волосы, пока остальные снимали смешное видео.
Хрупкая девочка плакала.
Николь — нет.
Видео разлетелось по всем соцсетям. Два миллиона просмотров. Николь стала мини-знаменитостью. София бросила университет и переехала к родителям в другой штат. Справедливость?
Нет.
Николь даже извиняться не собиралась. «Это была шутка, она слишком чувствительная» — вот её официальный комментарий.
Но сегодня шутки закончились. Теперь — моя очередь шутить.
Я обхожу дом с тыльной стороны. Темнота здесь плотнее — фонари не достают до заднего двора.
Идеально.
Я дёргаю ручку задней двери. Заперто. Окна. Проверяю одно за другим. Первое — заперто. Второе — тоже. Третье, кухонное — поддаётся.
Я приподнимаю раму. Она скрипит тихо, но музыка всё глушит. Перелезаю внутрь, осторожно опускаюсь на кухонный пол. Внутри жарко. Пахнет алкоголем и чем-то сладким. На столе — пустые бутылки, пластиковые стаканчики, остатки закусок.
Видимо была вечеринка.
Я достаю телефон. Нахожу её номер.
Нажимаю «Позвонить».
Жду.
Музыка внезапно стихает. Слышу её голос где-то наверху:
— Алло?
Я молчу. Дышу ровно, почти беззвучно.
— Алло? Кто это? — раздражение в голосе. — Если это очередной пранк, то идите нахрен...
— Привет, Николь.
Пауза. Слышу, как она застывает.
— Кто... кто это?
— Не узнаёшь? — Я усмехаюсь под маской, которую уже надел. — Мы ведь так близко. Я прямо сейчас думаю о тебе.
— Это не смешно. Отвали, придурок. — Она сбрасывает звонок.
Я звоню снова. Она не берёт. Ещё раз. И ещё раз.
На пятый раз она отвечает, уже злая:
— Какого чёрта тебе надо?!
—Я хочу поиграть в игру. — Я двигаюсь к лестнице.
— Что? Какую игру? Ты кто вообще?
— Вопрос не в том, кто я. — Я поднимаюсь на первую ступеньку. — Вопрос в том, где я.
— Если это ты, Майк, и ты думаешь извиниться, то можешь даже не...
— С Майком всё в порядке, — голос срывается в лёгкую хрипоту, но остаётся спокойным, будничным. — Он сейчас спит. Уже часа два. А вот я — нет.
Я слышу, как её дыхание замирает в трубке. Потом скрип половиц наверху.
Она пошла проверять двери.
— Кто ты ?
— А ты подумай. Кто мог бы звонить тебе в два часа ночи? — Я поднимаюсь ещё на несколько ступеней.
Тишина. Наверху резко щёлкнул замок. Она заперлась в своей спальне.
— Николь... — Я уже близок к ее двери.
— Д-да? — шёпот.
— Посмотри на экран. Я прислал тебе кое-что.
Мгновение тишины. Потом короткий, сдавленный выдох. Я знаю, что она видит. Скриншот её же видео. Тот самый кадр, где красная краска стекает по лицу Софии, а Николь за кадром громко смеётся и держит Софи за волосы.
— Слушай, это не смешно...
— София Миллер тоже так думала, — бросаю я холодно. — Когда ты держала её за волосы и поливала краской. Ей тоже было не смешно.
Я опускаю руку и тихонько провожу костяшками пальцев по деревянной панели двери.
Тук. Тук. Тук.
— Открой, Николь, — говорю я, и голос мой теперь звучит прямо здесь, по ту сторону дерева.
Я опускаю телефон, и кладу его на ковёр в коридоре. Её голос, полный слёз и паники, доносится из динамика: «Нет, нет, нет, пожалуйста...»
Я отступаю на шаг, смотрю на дверь. Простая деревянная преграда. Никаких особых замков. Отец бизнесмен думал о деньгах, а не о безопасности.
Первый удар ногой — рядом с замком. Древесина содрогнулась.Второй — громче, звонче. Послышался треск. На третьем — щеколда с внутренней стороны слетает, и дверь с рёвом распахивается, ударяясь о стену. Николь стоит посреди комнаты, бледная, с телефоном у уха. Наши взгляды встречаются. Я медленно поднимаю свой телефон с пола и подношу к маске.
— Сюрприз.
Её телефон падает на пол. Она пытается закричать, но горло сводит от ужаса — получается только хрип.
— Знаешь, что ты сказала про Софию? — Достаю нож. Лезвие блестит в свете лампы. — Что она слишком чувствительная.
Она пятится к стене.
— Пожалуйста... не надо...
— А мне кажется, что ты будешь чувствительнее. — Делаю шаг вперёд. — Давай проверим.
Она бросается к окну, но я быстрее. Я хватаю её за волосы — так же, как она когда-то схватила Софию, — и резко дёргаю назад. Она вскрикивает, но я прижимаю её рот ладонью.
— Тихо, тихо. — Прижимаю нож к её горлу. — Не хочешь же ты разбудить соседей. Хотя... они и так ничего не услышат, верно? Они привыкли к твоим вечеринкам.
Слёзы текут по её лицу, размазывая тушь.
— Знаешь, что самое грустное? — шепчу ей на ухо. — София до сих пор видит кошмары. Просыпается в холодном поту. А ты? Ты продолжала веселиться.
Отпускаю её рот на секунду.
— Прости! Прости меня!
— Слишком поздно, Николь. — Разворачиваю её лицом к себе. — Но я могу дать тебе шанс, которого ты не дала Софии.
— Какой... какой шанс?
Поднимаю её телефон с пола. Экран треснут, но работает. Включаю камеру.
— Запиши видео. Сразу выложи в сеть. Проси прощения. По-настоящему. И, может быть... — пауза, — я передумаю.
Она смотрит на меня, на телефон, снова на меня и берёт телефон дрожащими руками, включая запись.
— София... прости меня. То, что я сделала, это было ужасно... я не должна была... мне так жаль...
Слёзы льются потоком. Тушь размазана. Лицо искажено. Это не та идеальная Николь из инстаграм.
— Я испортила тебе жизнь... и мне стыдно... прости... прости, пожалуйста...
Она смотрит на меня. Я забираю телефон и останавливаю запись.
— Молодец. Очень трогательно.
— Ты... ты сказал...
— Я сказал... «может быть». Но знаешь что? Я передумал.
— Нет... — её глаза расширяются. Больше звука нет. Только это беззвучное движение губ: «Пожалуйста.»
Я бросаю её телефон через всю комнату. Он описывает короткую дугу в воздухе, ударяется об обои с цветочным принтом. Раздаётся негромкий, но звонкий хруст пластика и стекла. Осколки экрана разлетаются веером и падают на пол. Вспышка света на миг — и гаснет. Теперь её жалкое «прости» осталось только здесь, в этой комнате, пропитанной запахом страха.
— София тоже говорила «пожалуйста», — мой голос звучит плоско, констатируя факт. — Ты слышала её тогда? Или только свой смех?
Я не жду ответа. Моя рука в чёрной перчатке хватает её за плечо. Её тело холодное, липкое от пота, оно слабо сопротивляется. Я разворачиваю её, прижимая спиной к холодному стеклу окна. В тёмном отражении я вижу нас обоих: мою безликую маску и её лицо, искажённое до неузнаваемости.
— Смотри, — мой шёпот шипит у неё прямо в ухе, и я чувствую, как её тело содрогнулось от судороги. — Смотри, как выглядит «слишком чувствительная».
Я не колю. Я вонзаю. Лезвие входит в её бок, под самые рёбра, с глухим, тугим звуком, похожим на разрыв плотной ткани. Это не крик. Это выдох, который обрывается на полуслове и превращается в булькающий, клокочущий хрип. Её рот открывается в безмолвном крике, глаза закатываются на секунду, показывая белки. Её тело выгибается, пытаясь инстинктивно бежать от невыносимого, горячего взрыва боли внутри. Но я крепко держу её, прижимая к себе, чувствуя каждый её спазм.
— Это первая порция, — я говорю, и мои губы почти касаются её мокрых от слёз волос. — Помнишь ведро краски? Это было много. Тяжело. Липко.
Я вытаскиваю лезвие. Из раны хлещет тёплая струя, пачкающая её розовый халат и мои перчатки. Она кашляет, и на её подбородок, а потом и на мою руку, выплёскивается алая пена.
— Пожалуйста... умоляю... — её голос теперь хриплый, мокрый, слова путаются.
— Умоляла и София, — напоминаю я без эмоций. — А ты вылила ещё. Чтобы в кадре было эффектнее.
Второй удар приходит ниже. В мягкую ткань бедра. Глубоко. Чтобы разрезать мышцы, перебить опору. Её ноги подкашиваются мгновенно, как подрубленные. Она не падает — она оседает, тяжело и безвольно, и только моя хватка не даёт ей рухнуть сразу. Я медленно, почти бережно, опускаю её на колени на мягкий ворс ковра. Он начинает немедленно впитывать, образуя вокруг её колен тёмное, быстро растущее пятно.
— Так лучше, — я опускаюсь перед ней на корточки, чтобы наши лица снова оказались на одном уровне. — Теперь мы на одном уровне.
Она уже почти не видит меня. Её взгляд стекленеет, теряет фокус. Она дышит прерывисто, короткими, судорожными вздохами, которые уже не приносят воздуха. Шок. Острая кровопотеря. Мозг начинает отключаться.
Я беру её за подбородок, заставляя поднять голову к застывшему лицу маски.
— Самая смешная часть, Николь, — мой голос теперь звучит как скрежет камней, — была в том, как краска затекала ей в рот и нос. Она давилась. А ты хохотала.
Я убираю нож. Моя рука в перчатке закрывает ей рот и нос полностью, плотно, без зазоров. Её глаза — эти огромные, красивые, подведённые глаза — расширяются до предела в последнем, чисто животном ужасе. Её тело бьётся в слабых, аритмичных конвульсиях. Её руки поднимаются, пальцы с накладными ногтями царапают мою куртку, но сил уже нет. Это просто рефлекс, последний сигнал угасающей нервной системы.
Я не отвожу взгляда. Считаю в уме. Смотрю, как синева тени под глазами сливается с размазанной тушью. Как последний свет сознания покидает её взгляд, оставляя после себя только пустую, влажную оболочку. Как её веки медленно, не до конца, смыкаются. Я отпускаю её подбородок, и голова безвольно падает вперёд. Я беру её за волосы, откидывая голову назад. Пальцы в тонкой латексе проскальзывают между её губами, холодными и уже теряющими упругость. Я надавливаю на сустав нижней челюсти. Рот послушно, с тихим щелчком, открывается. Из кармана куртки я достаю ленту. Алую. Шёлковую. Тот самый оттенок, который был на её губах в тот вечер и в котором захлебнулась София. Она сверкает в тусклом свете, живая и ядовитая. Я сворачиваю её плотным, упругим жгутом и медленно, с почти ритуальной тщательностью, просовываю в её пасть. Шёлк скользит по языку, упирается в мягкое нёбо. Я проталкиваю его глубже, пока кончик не скрывается из виду, а из уголков её губ не выступают два алых хвостика. Совершенство. Ирония, зашифрованная в шёлке.
Красота.
Я хватаю её за волосы крепче, так, чтобы её лицо смотрело прямо вперёд. Её веки полуприкрыты, сквозь ресницы видна белая полоска закатившихся зрачков. Я достаю свой телефон. Экран вспыхивает, освещая её бледное, разукрашенное лицо и мою маску в отражении. Я пристраиваюсь сбоку, чтобы в кадр вошло её лицо, и моё лицо.
Я делаю снимок. Щелчок затвора звучит оглушительно громко в мертвой тишине комнаты. Затем ещё один. Крупнее. Только её лицо, её новый, жуткий аксессуар. Я опускаю телефон и ещё секунду смотрю на экран. Качество хорошее. Всё видно прекрасно. Каждый мазок туши, каждую прожилку на её шее, каждый перелив шёлка.
Довольно.
Я кладу телефон в карман и отпускаю её. Её тело падает на бок с глухим мягким стуком. Лужа крови медленно растекается. Я встаю. Смотрю вниз. Тишина в комнате теперь абсолютная, давящая. Я вытираю лезвие ножа о её розовый халат, оставляя два чётких, параллельных красных мазка. Подхожу к осколкам телефона, давя их ботинком в мелкую пыль. Обвожу взглядом комнату. Останавливаюсь на отражении в чёрном окне. Наша сцена застыла там, как кадр из немого фильма ужасов. Я отворачиваюсь и выхожу в коридор, оставляя дверь в её спальню распахнутой.
Я спускаюсь по лестнице, выхожу через кухню. Открываю окно. Свежий ночной воздух врывается внутрь.
Работа сделана. Правосудие — не в зале суда.
Я перехожу двор тем же путём, что и пришёл — бесшумно, в чёрной плотной тени, где даже луна не рискует задерживаться. Машина стоит на прежнем месте, спрятанная за деревьями, будто вырезанная из самой ночи. Я сажусь за руль. Дверь мягко хлопает, отрезая мир Николь за спиной — теперь уже навсегда.
Тёплый свет приборной панели вспыхивает, освещая салон. Я вытаскиваю телефон из внутреннего кармана и разблокирую его. Пальцы двигаются автоматически — привычное движение, как дыхание.
Контакты. Поиск. Имя всплывает быстро, словно само идёт ко мне в руки.
Элли Кларк.
Я нажимаю на её номер. Пустое поле диалога смотрит на меня — белая, чистая поверхность, которая ещё не знает, что сейчас произойдёт.
Я печатаю медленно. Каждую букву — как удар по стеклу.
Ты следующая? — Секунду смотрю на текст. Потом нажимаю отправить.
Я откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. Тишина укутывает салон — вязкая, спокойная, почти уютная. Где-то наверху, в темноте спальни, где больше нет света, нет музыки и нет смеха, остывает тело Николь Рэймонд. А где-то в другом районе телефон Элли Кларк слабо вибрирует. И в этом есть особая жестокая насмешка: она всё ещё спит, не зная, что одно сообщение уже раскраивает её жизнь на две половины — «до» и «после.»