Пульс свободы

Милена Барсова

Студия пустела. Лина и Жека уже гасили свет, шутливо спорили, кто должен закрыть дверь. Я надела худи, рюкзак на плечо и вышла на тёплый осенний вечер, когда воздух пахнул городом и лёгкой сыростью. На улице почти никого не было, только фонари отражались в мокром асфальте.

— Ну, Мик, — Лина крикнула с порога, — не забывай нас, а то мы тут без тебя заскучаем!

— Не волнуйтесь, — улыбнулась я в ответ, — я скоро вернусь.

Дверь закрылась за мной, и я шагнула в тишину улицы. Словно вся ночь поджидала меня за каждым углом. Прохладный ветер развевал волосы, и я чувствовала, как внутри что-то успокаивается, а что-то, наоборот, щемит — воспоминания о Максе, Тимуре, учебе, о всей этой суматохе, что была в моей жизни последние месяцы.

На подъезде квартиры было тихо. Я вставила ключ, и тихо ступила по лестнице. В квартире пахло ночным воздухом и остатками чая, которым Майя и Лера, похоже, закусывали что-то сладкое.

Свет из комнаты осветил треть квартиры, где они спали на одной кровати, мягко переливался через приоткрытую дверь. На ноутбуке был фильм — я узнала "Амели". Маленькие сцены с уютными улочками Парижа казались забавной и странной метафорой моего вечера: город, люди, случайные встречи и истории, которые складываются в жизнь.

Я тихо прошла на кухню, налила воды, а потом направилась в ванную. Вода бежала по лицу и смывала усталость, но не мысли. Я стояла у зеркала, смотрела на себя, на глаза, полные шумного города, прошлого и неясного будущего.

"Макс", — мысленно вздохнула я. "Тимур". "Учёба". "Я сама".
Я умывала лицо, медленно и осознанно, ощущая, как каждый глоток воды словно смывает остатки напряжения, усталости и неопределённости. Мысли путались, но постепенно выстраивались в свои ряды: я вспомнила о байке, о свободе, о друзьях, о ночах, когда всё казалось возможным, и о тех моментах, когда нужно было быть сильной.

Взгляд в зеркало задержался на себе самой. Не на Мике, которая была просто "девушкой на байке" или "смешным подростком", а на Милене Барсовой, которая выбирает путь сама.

Я вышла из ванной, вытерла лицо полотенцем, надела мягкий свитер, уселась на подоконник и посмотрела на ночной город. Свет фонарей казался мягким, тёплым, а тени — почти друзьями.

"Всё ещё впереди", — подумала я. И впервые за долгое время мне захотелось не убегать от прошлого, а просто идти навстречу всему, что ждёт завтра.

Тихо прошла мимо спящих Майи и Леры, едва шевеля дверью, и устроилась на диване с ноутбуком. Фильм всё ещё шёл, Амели улыбалась мне с экрана, а я улыбалась ей в ответ. Мир вокруг спал, но внутри меня что-то начало просыпаться.

Год назад

Мне было восемнадцать, и сердце ныло так, будто кто-то выбил из него воздух. Мы только расстались — я, как обычно, сделала вид, что держусь. А внутри всё ходило кругами, как зверь, которому негде спрятаться.

Я приехала к тату-студии на байке. Шлем — мой любимый: чёрный, блестящий, с кошачьими ушками. Люди либо улыбались, либо смотрели так, будто это я им настроение испортила, но мне тогда было всё равно.
Мне вообще всё было всё равно — кроме одной вещи: я решила, что пора сделать первое тату. Чтобы не забыть, как сильно может болеть, если любить не того. Или если любить слишком сильно.

Студия называлась "Black Pulse" — витрина с мягким неоновым светом и вывеской, от которой пахло чем-то устойчивым и уверенным. Я вдохнула поглубже и толкнула дверь.

Внутри было тепло. Чёрные стены, красная подсветка, запах антисептика, кофе и ещё чего-то металлического, знакомого и странно уютного. Я сняла перчатки, стянула шлем, волосы тут же рассыпались по плечам.

— Привет, — сказала девушка на ресепшене. Светловолосая, с мелкими тату на пальцах. — Ты записывалась?

— Да. На восемь. Барсова.

Она листнула журнал и кивнула:
— К тебе Тимур выйдет. Секунду.

И будто по сценарию: из-за ширмы вышел парень — темноволосый, кареглазый, коренастый, в чёрном худи с закатанными руками. Руки у него были исписаны тату как карта, линии резкие, уверенные, без капли дилетантства.

И взгляд...
Честно — меня пробило.
Не так, чтобы "ой, любовь", нет. Просто... я тогда ещё не знала, что такие люди бывают. Спокойные, как ночь перед грозой, но в глазах — что-то глубокое, теплое, что цепляется и не отпускает.

— Милена? — уточнил он.
Голос низкий, хрипловатый.

— Ага, — я кивнула. — Это я.

— Хорошо, пойдём. Ты про пульс на ключице говорила?

Я кивнула снова, будто разучилась говорить. Он посмотрел на мой шлем.

— Кошачьи уши? — уголок его губ дрогнул. — Серьёзно?

— Очень, — пожала плечами. — Это мой оберег.

— Ну, если оберег, тогда ладно, — он слегка усмехнулся и жестом пригласил за собой.

Мы зашли в маленький кабинет: кушетка, стол с оборудованием, лампа, зеркало. Музыка тихая — что-то вроде старого The Neighbourhood.

— Можешь ложиться, — сказал он. — Сейчас всё подготовлю.

Я сняла куртку, осталась в чёрном топе. Ключица — открытая, бледная, чуть дрожала. Легла на кушетку, шлем поставила рядом, чтобы был "оберегом".

Тишина. Только мои мысли шумели.

Тимур аккуратно разложил инструменты, протёр стол, проверил машинку. Движения — медленные, точные. Казалось, он настолько сосредоточен, что даже воздух вокруг стал спокойным.

— Ты первый раз? — спросил он, не поднимая на меня глаз.

— Первый, — честно выдохнула я. — Хочу... запомнить.

— Боль? — уточнил он.

— Скорее то, что пережила, — я усмехнулась, хотя внутри всё кольнуло.

Он поднял взгляд — прямой, внимательный.
Так смотрят те, кто умеет видеть больше, чем ты произносишь вслух.

— Хороший способ, — сказал он тихо. — Тату — тоже память. Только честная.

Я замолчала. В горле что-то сжалось.

Он включил лампу, подошёл ближе и лёгким движением наметил место на моей коже.
Касание было холодным, перьевым, и я почему-то вдохнула глубже, чем нужно.

— Не бойся, — произнёс он. — Я аккуратный.

— Я и не боюсь, — улыбнулась я. — Если честно... я сейчас спокойнее, чем за последние недели.

Он тихо хмыкнул.
— Тогда повезло тебе со мной.

Мы оба знали, что это прозвучало как шутка.
Но почему-то мне стало теплее.

Тимур сел рядом, машинка ожила гулким звуком.
Перед самым началом он сказал:

— Если что — скажешь.

Я кивнула.

Машинка коснулась кожи. Боль была острая, чистая — будто кто-то нарисовал линию прямо на моей душе.

И с первой секундой я поняла:
именно это мне и нужно было.

Он работал сосредоточенно, аккуратно, как будто моя кожа — тонкое стекло, которое нужно не разбить, а сделать красивее.

И под этот гул, под тихую музыку, под мерцание лампы я впервые после расставания почувствовала, что живу.

И что этот вечер — почему-то особенный.
Хотя я тогда ещё не знала, насколько.

***

Машинка гудела ровно, будто метроном. Тимур работал тихо, без лишних слов, но рядом с ним тишина была какой-то правильной — не давящей, а защищающей. Я смотрела в потолок, стараясь не двигаться, и чувствовала, как боль мягко растекается по ключице.

— Сильно? — спросил он, не отрываясь от процесса.

— Нормально. Приятно даже.

— Мазохистка? — усмехнулся он уголком рта.

— Реалистка. После того, как тебе изменяют, боль становится чем-то понятным, — выдохнула я.

Он замер на пару секунд.
Тишина будто накрыла нас, как плед.

— Парень? — тихо уточнил он.

— Ага, — сказала я. — Год отношений. И одна девочка в его кровати.

Тимур снова включился в работу.
Но кисти у него стали жестче.

— Прости, — сказал он хриплым голосом. — За него. За то, что такие... живут среди нас.

Я фыркнула.
— Ты будто святой.

— Нет, — он чуть наклонил голову, машинка скользила по моей коже. — Я просто знаю, что такое — потерять доверие.

Он замолчал.
И вдруг добавил:

— Ты боишься чувствовать, а я боюсь снова начать дышать.

Слова вошли в меня так же глубоко, как иглы в кожу.
Я даже не сразу поняла, что выдохнула.

— Звучит... очень поэтично, — прошептала я.

— Это не поэзия, — тихо сказал он. — Это факт.

Я повернула голову, насколько могла, смотря на него.
Он работал спокойно, но глаза...
Там был шторм, который прятали за чёрным худи, тату и усталой улыбкой.

— И почему ты боишься дышать? — спросила я.

— Потому что когда вдыхаешь — начинаешь чувствовать. А когда чувствуешь — теряешь. — Он посмотрел на меня коротко. — Я уже терял однажды.

Я кивнула.
Понимала больше, чем хотела бы.

Мы замолчали, и только машинка чертила по коже ровную линию.

Через пару минут он сказал:

— Знаешь, я хочу открыть свою студию. Место, где будет светло, спокойно... без лишних людей. Настоящая мастерская, не "Black Pulse".

— А что не так с Пульсом? — спросила я.

— Он не мой. — Он усмехнулся. — Тут хорошо, но я как будто живу на съёмной квартире. Всё вокруг не моё, даже мысли.

Я поняла это слишком хорошо.
Съёмная жизнь... ощущение что ты временно везде — и дома нет нигде.

— А ты бы уехал? — спросила я.

— Возможно. Если бы было ради чего. Или ради кого, — он сказал как будто случайно, но я почувствовала, что смысл был глубже.

Я отвела глаза.
Никаких "ради кого". Не в ту ночь, не вообще.
Я тогда была слишком разбита, чтобы влюбляться или даже думать о такой возможности.

— А ты что хочешь? — спросил он. — Кроме тату на ключице.

— Спокойствия, — призналась я. — И скорости. Но скорость у меня уже есть.

— А спокойствие?

— Где-то потеряла. Не нашла пока.

Он кивнул.
— Ничего. Иногда спокойствие приходит с людьми, которые не торопят.

Я усмехнулась.
— Ты про себя?

Он тоже усмехнулся — тихо, устало.
— Я вообще редко про себя.

Мы снова замолчали, но тишина была другой.
Мягкой.
Не пустой.

— Знаешь, — сказал он немного позже. — Когда ты зашла сюда с этим... — он ткнул взглядом на мой шлем с ушками, — я подумал, что мне показалось.

— Что именно?

— Что человек может войти в комнату так, будто несёт свет. Даже если сам думает, что развалился.

Я не знала, что ответить.
Поэтому просто молчала.

Он закончил работу, выключил машинку и осторожно убрал лишнее с моей кожи.
Пульс получился аккуратный, ровный, как будто действительно живой.

— Вот, — сказал он. — Готово.

Я поднялась, посмотрела в зеркало.
И впервые за неделю почувствовала: край боли стал чуть менее острым.
Чуть менее острым — благодаря ему.

Тимур медленно снял перчатки и сказал:

— Если захочешь — приходи ещё. Не обязательно за тату.

И я поняла:
он это сказал не как мастер.

А как человек, который тоже ищет, где бы снова начать дышать.

***

Салон пустел быстро.
Музыку уже выключили, оставив только лёгкое гудение кондиционера.
Хозяйка студии махнула нам на прощание, и через минуту мы с Тимуром оказались вдвоём — я на кушетке, он у стола, перекладывающий тюбики с кремом.

— Ты сегодня последняя, — сказал он, будто оправдываясь. — Я никого не задерживаю.

— А я и не тороплю, — пожала я плечами. — Байк сам домой отвезёт.

Он усмехнулся.
— Если у него тоже есть пульс.

— У моей химеры пульс только один — когда ей надо завестись, она не заводится.

— Значит, похожа на хозяйку.

Я дернулась:
— Это как понять?

Он поднял на меня глаза — спокойные, немного уставшие, немного честнее, чем я привыкла видеть у людей.

— То, что оживаешь только, когда больно. А когда всё спокойно — будто выключаешься.

Я ничего не ответила.
Потому что попал.
Чётко.
Под кожу.

Он подошёл ко мне, протягивая салфетку, чтобы стереть лишнюю мазь.

— Держи. И береги тату пару дней. Не мочить, не трогать, не драться.

— Я не дерусь.

— Ты дерёшься. Просто словами.

Я хмыкнула.
Он облокотился на стол, скрестив руки, и смотрел так внимательно, что я едва выдерживала.

— И что я должна тебе за это? — спросила я, будто между делом. — За тату?

Он обошёл стол, подошёл к стойке и начал складывать инструменты.

— Ничего.

— В смысле — ничего?

— В смысле, — он бросил на меня взгляд через плечо, — сегодня бесплатно.

— Тимур... — я нахмурилась. — Я не твой проект. У меня есть деньги.

— Я знаю.

— Так почему...

Он повернулся ко мне полностью, сложил руки на груди и сказал спокойно, слишком спокойно:

— Потому что ты пришла сюда в момент, когда я сам хотел остановиться. И почему-то... — он сделал лёгкий жест в мою сторону, — ты удержала.

Слова повисли между нами.
Ни я, ни он не пытались их развеять.

— Не бери оплату с людей, которые просто делают тату, — сказала я тише. — Но со мной бери.

— Нет.

— Тимур.

— Милена, — впервые он назвал меня по имени, не "девочка с ушками", не "барсова", не "ты". — Я сам выбираю, с кого брать деньги.

От того, как он сказал Милена, по коже прошёл ток сильнее, чем от игл.

Я попыталась улыбнуться:
— И что теперь? Я должна принести тебе пирог в благодарность?

— Можешь. Но я всё равно не возьму.

— Упрямый.

— Ты тоже.

Мы пару секунд просто смотрели друг на друга.
И я вдруг поняла, что впервые за долгое время чувствую себя... не хрупкой.
Не разбитой.
А какой-то... настоящей.

— Ладно, — выдохнула я. — Но в следующий раз я заплачу.

— Посмотрим, — сказал он так, будто точно знает, что будет "следующий раз".

Я взяла шлем, подождала, пока он выключит последнюю лампу, и только тогда двинулась к двери.

Он шёл чуть позади, будто провожая.
Чуть ближе, чем коллега.
Чуть тише, чем друг.

— Милена... — позвал он уже у выхода.

— М?

— Ты правда сильная. Просто не задумывалась об этом.

Я опустила взгляд, чтобы он не видел, как у меня дрогнули ресницы.

— Спасибо.

— Не за что.

И его голос был тем самым —
который слышишь не ушами,
а грудной клеткой.
Который остаётся внутри,
даже когда дверь уже закрылась.

Восемь месяцев назад

Я села за стол, держа в руках заявление по собственному желанию. Руки дрожали чуть меньше, чем сердце. Январский вечер уже давно окутал город тёмной паутиной, а в студии горел только один ламповый свет над столом — над моим столом. На улице ветер свистел в щели окон, и казалось, что он тоже слышит, что я делаю.

— Мика... — мягко позвала Лина, подходя ко мне с чашкой тёплого чая. — Ты уверена? Может, просто взять паузу? Отдохнуть недельку, две... Потом вернёшься.

Я посмотрела на неё через плечо. Её глаза были полны тревоги, но и тепла одновременно. Я вздохнула, чувствуя, как слова сжимаются внутри.

— Нет, Лина, — сказала я тихо, но твёрдо. — Всё. Конец.

— Но... зачем так резко? — она села напротив, ставя кружку на стол. — Ты же... это твой дом. Твои клиенты, твои люди.

Я закрыла глаза, почувствовав знакомое колющее ощущение в груди. Нет, больше не было сомнений. Внутри было тихо, как перед тем, как байк заводится в мороз — напряжение, которое невозможно обмануть.

— Я давно знала, что этот момент придёт, — сказала я. — Я просто ждала, чтобы быть уверенной.

Лина молча кивнула, будто уже понимала. Её руки дрожали, когда она положила ладонь на мою.

— Хорошо... Я буду скучать. Но... если ты вернёшься, двери всегда открыты.

Я улыбнулась слегка, почти беззвучно.

И тут дверь приоткрылась. Он вошёл — Тимур.

Я подняла глаза и сказала спокойно:

— Я ухожу.

Он молчал, как всегда.

Словно слова не могли прорваться сквозь его привычку держать эмоции при себе. Словно ему всё равно.

— Понимаешь... — начала я, но он просто кивнул слегка, не произнеся ни слова.

Он направился к своей зоне, собираясь набивать клиенту тату. Его движения были точны и механичны, а лицо сохраняло привычное невозмутимое выражение. Я смотрела, как он уходит, как будто наблюдая чужого человека, и внутри стало пусто и странно спокойно одновременно.

Я встала, забрала свои вещи и ещё раз посмотрела на пустую студию, где столько воспоминаний, смеха и боли осталось после нас обоих.

— Лина... — тихо сказала я. — До свидания.

И вышла.

Я ушла без слов, — он молчал, как всегда.

На улице был мороз, и ветер обвивал шею шарфом, как будто прощаясь. Я шла домой медленно, чувствуя, что уходила не только из студии, но и из целой части своей жизни. И это было окончательно.

Больше года назад. Выпускной. Макс Костров

Я думал, что запомню выпускной из-за тупых тостов, пьяных одноклассников и того, как Вадим на спор выпил "энергос" с шампанским. Но нет. Всё стёрлось. Кроме одного.

Дождя.
И её.

Мы вышли из кафе ближе к утру — музыка в ушах ещё звенела, а на улице уже начинался тот самый тёплый летний дождь, который идёт не для того, чтобы замочить, а чтобы напомнить, что ты живой.

— Макс, ты офигеешь... — сказала Мика, глядя на небо. У неё волосы сбились в лёгкую волну, и платье — чёрное, короткое, упрямое, как она сама — прилипло к ногам от первых капель.

— Чего офигею? — спросил я, хотя уже знал: сейчас она врубится на полную. Она всегда так делает.

И да.
Её глаза вспыхнули.

— Потанцуем?

— Прямо здесь? — я усмехнулся.

— Прямо здесь, Костров, — и она уже шагнула на середину пустой школьной площади, где фонари отражались в мокром асфальте золотыми пятнами.

Я подался за ней. Ну а куда я денусь, если она зовёт?

Музыки не было — она пела что-то себе под нос, какую-то мелодию из фильма, который она любила. И в какой-то момент я хотел сказать ей, что люблю её смех, люблю её сумасшедшие идеи, люблю даже то, как она иногда наезжает на меня. Но тогда я был тупой.

— Макс, — сказала она, крутясь в этом дожде так, словно он был её личным праздником, — пообещай, что мы вот так... будем жить. Не прятаться, не бояться. Просто идти вперёд. Как сейчас.

Я остановился. Встал напротив.
Её волосы прилипли к щекам, на ресницах висели капли, и от этого она казалась ещё настоящей.

— Обещаю, — сказал я. Я даже не думал — просто знал, что это правда.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, хоть дождь был прохладным. Мы крутанулись ещё раз, и я вдруг понял: всё, что мне нужно — это она, мокрая, безбашенная, без звука смеющаяся в тёплом июньском дожде.

— Ты что... улыбаешься? — спросила она, подойдя ближе.

— Кто? Я? Никогда, — буркнул я.

— Макс, — она ткнула пальцем в мою щёку, — вот же.

Я поймал её руку. Притянул.
Она посмотрела на меня снизу вверх, будто спрашивая: "Ты уверен?"

И я был. Тогда я был уверен во всём.
В нас.
В себе.
В том, что никогда не сделаю ей больно.

Дурак.

Дождь усилился, резко, будто кто-то выкрутил громкость неба на максимум, а мы просто стояли, обнявшись. Мика положила голову мне на плечо и сказала:

— Макс, знаешь... если бы мир был честным, то я бы не боялась будущего.

— Я — твоё будущее, — прошептал я.

Она улыбнулась. А я поверил.

Вот этот момент — под дождём, под золотыми фонарями, с ней — был самым честным, что у меня когда-либо было. И иногда, когда я закрываю глаза, я слышу не дождь.
А её смех.

Тот, который я потом сам же и сломал.

Настоящее время

Я стою у её байка, у Химеры, которая на меня смотрит так же холодно, как и сама Мика сейчас смотрит — когда вообще смотрит. Ночь уже почти съела двор, фонари дают тот жёлтый свет, в котором любой человек кажется уставшим и честным. Но я, видимо, исключение — потому что честность я растерял по дороге между выпускным и этим двором.

Химера стоит под подъездом, тёмная, будто из стали, которой чужда жалость. На зеркалах — капли дождя. Легко представить, как она сама только что приехала, сняла шлем, провела рукой по волосам, фыркнула от холода... и исчезла в подъезде.

И вот я тут, как идиот, стою, жду, будто она выйдет.

С улыбкой. Накинет руки мне на шею. Скажет: "Макс, ты где шлялся?"
Как будто не было года.
Как будто не было лжи.
Как будто не было той ночи.

— Придурок, — шепчу я себе. — Ты же сам всё это прожёг. Собственными руками.

Я пытаюсь вспомнить, как она раньше выглядела, когда шла ко мне — быстро, уверенно, всегда немножко злится, но улыбка всё равно прорывается. Тогда казалось: если мир рухнет — Мика всё равно придёт.

А сейчас... сейчас она бы скорее дала мне в голову, чем обняла.

Я провожу рукой по холодному сиденью байка. Она сама называла его Химерой, будто у него характер. А характер у него — как у неё: если ты хоть на секунду закосячишь, он тебя сбросит.

— Эй, — слышу за спиной.

Я даже не оборачиваюсь. Уже знаю, кто это.

Вадим.

Его шаги — спокойные, уверенные. Чувак всегда ходит будто на экзамен или будто собирается кого-то выслушать. Сейчас к нему в профиль добавилась тень понимания, от которого меня передёргивает.

— Она у себя? — спрашивает он, хотя и так знает ответ.

— Ушла пять минут назад, — отвечаю я, по-прежнему глядя на Химеру. — Как всегда — мимо меня.

— Макс... — начинает он.

— Не надо, — перебиваю.

Тишина.
Та самая, из которой можно вынуть правду, если есть смелость. У нас её нет.

— Ты всё ещё её ждёшь? — спрашивает он тихо.

Я усмехаюсь, горько, почти не слышно.
— А ты бы не ждал?

Вадим долго молчит. Потом произносит:

— Я видел, как она смотрит на тебя. Она... не забыла. Просто... ты больно сделал.

Я улыбаюсь, но улыбка выходит стеклянной.

— Да ну. Она ненавидит меня, Валуй.

— Ненависть — это тоже чувство, — бурчит он. — Хуже, когда всё равно.

Эта фраза попадает куда-то под рёбра.
Проклятье, как же он иногда попадает.

— Она не выйдет, Макс, — мягко говорит он. — И ты это знаешь.

— Я знаю, — киваю. — Но... я всё равно жду.

Мы стоим вдвоём перед её байком, будто перед памятником тому, что я когда-то просрал. Вадим не торопит, не давит. Просто стоит рядом, как делал всегда, когда я падал лицом в грязь. И сейчас тоже.

Ветер проносится по двору, треплет листья. Я делаю глубокий вдох. Холодный, горький воздух заполняет грудь.

— Знаешь... — говорю тихо. — Мне кажется, если бы она сейчас вышла... я бы, наверное, не смог даже сказать "привет". Только смотрел бы. Потому что я не знаю, что мне теперь разрешено чувствовать рядом с ней.

— Макс, — Вадим кладёт руку мне на плечо. — Ты можешь начать хотя бы с того, чтобы быть честным. Хоть раз.

Я фыркаю, как будто мне смешно. Но это не смех.

— Честный... а чё дальше? Она меня простит? Вернёт? Примет? — качаю головой. — Да ладно. Это Мика. Она прощает, но... не возвращается.

Вадим сжимает плечо чуть сильнее.

— Ну так не возвращай её. Просто будь лучше, чем ты был.

Я поднимаю взгляд на окна. Её окно тёмное.
И всё равно надеюсь на свет.

— Пошли, — вздыхает Вадим. — Земля тебе ледяная ещё пока ни к чему.

Я смотрю на Химеру в последний раз и тихо шепчу:

— Если ты её бережёшь, — позаботься о ней лучше, чем я смог.

И разворачиваюсь следом за Вадимом.

Но чувство, что я оставляю часть себя возле её байка — не исчезает.