Цыганский табор
— Пусть она поспит, — шепчет Яков. Он избегает смотреть на бледную Александру; отворачивается, роется в ящичках, хмыкает, оправляет мундир — не знает, куда деть руки, куда деть глаза.
— Да что вы так? — вопросительно бормочет Ася, чувствуя себя как девица на выданье: сплошное смущение со всех сторон. Сзади мнётся Яков, робеет, как у невестиного порога, спереди — юная бабушка на постели: и смотреть страшно, и взгляд не оторвать. Лицо молодое, с ниточками морщин, от румянца ни следа. Волосы густыми серебряными волнами вокруг лица. Ресницы тёмные-тёмные, спичку удержат, длинные тени на щеках... Бабка как заколдованная царевна: ни жива, ни мертва, ни стара, ни молода. Ася с усилием отворачивается, идёт, как сквозь воду, к Якову, тихо соглашаясь:
— Пусть поспит...
— А у нас есть о чём поговорить, Ася, — по-прежнему шёпотом роняет граф. Осторожно, как фарфоровую куколку, берёт её под локоть, выводит из комнаты в клочья тумана. А там встряхивается, как виноватый мальчишка, выпаливает: — Аля всеми силами стремилась к живым прорваться, говорила: уж если туда попаду, ни за что обратно! Но, видимо, чуяла что-то такое... верила... гадала. Было у меня на случай её возвращение особое распоряжение...
— Что? Что?
— Идёмте... покажу...
Граф ступает неуверенно, вздыхает по-стариковски, на Асю глядит украдкой. Закрывает дверь в будуар, отсекая от них рассеянный свет с балкона. В молочном туманном блеске Ася больше угадывает, чем видит на его щеках лихорадочный румянец.
— Говорите сразу, Яков Велимович, не мучайтесь. Что уж я такого могу узнать ещё? Меня уж, кажется, ничем не удивишь... Говорите сразу.
— Не мог сразу, Ася, — закусывает губу граф. — Вернее, могу, да лучше вы своими глазами увидите, милая.
Ася привычно вцепляется в его предплечье («У Якова тут поди уж синяки от моих пальцев...») и следом за ним ныряет в тоннель безвременья.
***
Пахнет костром. Вокруг опять туман — не белый, как вата, а дымный, серый, будто подёрнутый пеплом. Разносятся звуки; далеко, близко ли — не поймёшь. Лошадиное ржание... Поездной гудок. Хруст валежника под ногами. Птичьи голоса.
Впереди из тумана блещет оранжевый огонёк. Ася подаётся вперёд, отлепляется от Якова, видит ковёр из углей: ровный, дробный, переливчатый. По нему гуляет тихое пламя: жёлтые, с прозеленью языки облизывают чёрные угли. Лижут, уходят, оставляют тлеть. Словно странная радуга метается в тумане, низко-низко над землёй.
Яков суетливо идёт вперёд. Из тумана выплывают колёса и жердины, пёстрые циновки, дуги, оглобли. Ася видит на одной из палок алую ленту и хочет сорвать.
— Не трогай, — властно велит Яков. — Не трожь тут ничего. Ни к чему лишние следы.
Она отдёргивает руку. То ли от слов графа, то ли от густого тумана и осколков чужой жизни ей не по себе. Тропа сужается, идти рядом больше нельзя — колеи по обочинам полны зловонной густой жижи, в которой плавают опилки и светлые лепестки. Ася старается не идти след в след за графом; дышит часто и неглубоко: плотный запах забивает ноздри, кружится голова.
— Уже скоро, — не оборачиваясь, бросает граф. Она бы подивилась появившейся в нём твёрдости, но не до того: накатывает дурнота.
— Это потому, что слишком много по прошлому гуляете, с призраками знаетесь. А дух у вас крепкий, рвётся к жизни. Тошно вам тут, Ася.
Ася зажимает нос и едва не падает, поскальзываясь на ледяной лужице. Граф хватает её за плечо и резко выталкивает вперёд. Туман вдруг кончается, Асю окутывает соломенное тепло, сладкий аромат сушёных яблок.
Дрожит свечка. Перед ней сидит цыганка.
— Здравствуй, Зора, — прокашливается, кланяясь, граф. — Вот и мы.
— Пришли, значит, всё-таки, — бесстрастно говорит хозяйка тепла.
— Пришли...
— Пришли — а вы уходите, граф.
Граф мнётся.
— Ася? Не забоишься?
— Идите, — шелестит Ася.
Свеча разгорается, из тьмы выплывают мандалы и кружева, вышивки, сухие травы, разномастные чашки выстраиваются в ряд. Зора мягко ведёт плечами, снимая шаль.
— Садись.
Ася оглядывается: куда? Цыганка указывает на низкую скамеечку с вытертой подушкой. Ася усаживается, и её облепляет цветочный запах: пол кибитки усеян глиняными горшками («И как это мы с Яковом Велимовичем ни на что не наступили?..»). Пахнет алоэ, герберами, горицветом, маками и гортензией, пионами и петуньей. Запахи мешаются в причудливый аромат, удушливый и тёплый. Ася протягивает руку, гладит листья.
«Так вот откуда лепестки в канавах...»
Цыганка, подобрав юбки, садится напротив. Ася разглядывает узор на чёрной ткани: ягоды малины, маки, клетки и пояс-монисто. В ушах у Зоры серьги-кольца, и смоляные блестящие волосы вьются из кольца в кольцо.
В кибитке жарко натоплено, но Асю пробирает холод: он стелется по дну глаз чайори, стучит в круглые окошки, забранные узорным плетением решётки, поднимается от пола, устланного лоскутами, лепестками и листьями.
Хоть бы скорее цыганка сказала, что ей надо от Аси.
А самой Асе что надо здесь? И где это — здесь? Всё ещё в призрачном прошлом или уже в привычной реальности живых?
Ася вглядывается в Зору, пытаясь понять: кто она? Призрак? Живая? Мёртвая? Судьба? Сказка? Сон?
На миг она вспоминает очередь в Домкоме, но видение пропадает, спугнутое дымом: Зора раскуривает трубку. Кривые кольца подымаются к полукруглому полотку, завешанному шалями и полотнами.
Ася терпеливо ждёт. Нарушать дымное молчание страшно; страшно. Кажется, скажешь слово — и вся эта кибитка, и без того зыбкая, прозрачно-мерцающая в свечном пламени, как осенний лист, обратится туманом. А Якова рядом нет, и некому будет вытащить её из безвременья.
Ася прерывисто вздыхает. Смуглая чайори улыбается, убирая трубку. Глаза у неё чёрные, налитые горячим ягодным соком. С такими, говорят, колдуны рождаются и мастера по камню.
Недвижима, как глиняная скульптура, цыганка глядит на Асю.
Щурится, тянет руку назад, не отводя взгляда. Вынимает из-за спины что-то жёлтое, как топлёное масло, как карманное солнце.
Протягивает Асе, кладёт на колени.
Ася ведёт по желтизне ладонью; ладонь теплеет, словно рада встрече.
У неё на коленях бабкина папка.
***
Зора молвит нараспев. Фразы оплетают Асю гибкой виноградной лозой. Смысл вьётся, вьётся и всё ускользает; разгадка таится на кончике клубка. Ася изо всех сил распахивает глаза — лишь бы не задремать, не забыться! Изо всех сил цепляется за видение хрупкой пёстрой кибитки, смуглой цыганки: а ну как пропадёт, сложится, как картонный домик, как бумажное оригами?
— Алекса пришла давно. — Зора говорит, что стелет. Взглядом стремительно, пытливо скользит по Асиному лицу. — Давно, ещё при живой жизни. Спрашивала, как заглядывать в тишину.
Ася наитием, по цыганкиному взгляду угадывает: тишина — это то самое живое прошлое, застывшее настоящее — ровесник каждого мертвеца; мир призраков. «Городок, что я выдумал»...
— А после, когда сама там оказалась по праву смерти, возвращалась к моему отражению в тамошних зеркалах, узнавала, как попасть обратно. В мир голосов.
— Откуда такие названия? — шёпотом вопрошает Ася. Про бабку спрашивать боится, а молчать больше не может — слова жгут горло, хочется выговорить их и глотнуть ледяного чаю.
Цыганка с ухмылкой подаёт ей пиалу, расписанную рыжими языками пламени. В жёлтой жидкости плавает полумесяц свечного огонька.
Ася осушает пиалу в три глотка, не сводя глаз с говорящей-поющей Зоры. Та её вопроса не замечает, продолжает своё, как в трансе:
— Знала, как все живые из прошлого знают, что самой не вернуться; помощь нужна от говорящих.
«Говорящих — из мира голосов, значит», — переводит Ася.
— Собрала с миру по нитке, с прошлого по слову, — Зора кивает на папку. — Сложила. Принесла мне.
— А ты? — У Аси перехватывает дыхание, и снова становится сухо и горячо в горле.
— А я между мирами не ворожу, — мелодично смеётся Зора, взмахивает руками. Браслеты грохочут — как кости, как руны, как кубики. — Что принесла с собой, то и унесла Алекса.
— И где же она заколдовала эту папку? — жадно спрашивает Ася, подаваясь вперёд.
Вокруг Зоры кокон благовоний, веет сандалом и южными травами, Асю почти тошнит от жара и запахов. Вот бы соскользнуть в блаженное безвременье — оно туманными щупальцами расползается от дверей... Ася делает над собой усилие и выныривает из сумрака.
— Где? Где заколдовала?
Зора ведёт длинным пальцем по корешку папки; браслеты гурьбой скатываются к запястью, их с лёгким шорохом догоняет широкий алый рукав.
— Какое колдовство? — спрашивает цыганка, и смех колокольчиками, гречневыми зёрнышками рассыпается по кибитке.
«Вот откуда тут так много цветов на полу, — отстранённо, краем сознания, соображает Ася. — Она смеётся — зёрна сыплются...»
И осторожное выговаривает, словно боясь расплескать слоги:
— Временно́е. То, из-за которого случаются написанные события... из папки...
— Кто же тебе сказал о том, что они сбываются? — певуче спрашивает Зора.
Из мглы выплывает лиловый павлин, вышитый на широком полотне, скрывающем дальнюю стену.
— Бабушка? — неуверенно хмурится Ася. То ли спрашивает, то ли отвечает.
— Бабушка? — удивляется Зора. — Так, значит, веришь своей бабушке...
У Аси горит лицо. Из углов наползает тьма. Павлин из лилового мулине подмигивает, и силуэт цыганки расползается, как вышивка, из которой тянут в разные стороны цветные нитки.
— Верю, — говорит она. Язык заплетается. Время капает медленно, расплывается густыми кляксами по Асиному лицу. — Что-то не то...
— И каждый глоток в ней что-то не то — не древнее зло, но очень похоже... — напевает Зора. Где-то наигрывает рояль, как будто капли крошатся по стеклу.
Где-то гудит бубен.
Ася озирается в поисках Якова: наверняка он рядом. Не мог он по-настоящему бросить её одну...
— Яков Велимович! — зовёт она в цветастый туман. — Яков Велимович!
Зора смеётся. Бабка плачет. Бубен гудит. Что за зоопарк...
Ася устало съёживается. Кладёт локти на коленки, а лбом упирается в кулаки.
— Мысль изречённая есть ложь, — дребезжащим голосом произносит Александра. — Всё, что сказано, — не сработает более!
— Врёт, — хладнокровно перебивает Зора. — Никогда не было в этой папке ни колдовства, ни мудрости. Одни тайны... Бабка твоя умеет плести ореол...
Ася смотрит на папку — она и вправду блестит, словно окружена сиянием.
Так всё враньё? Не может быть такого.
— Зора, а как же машина с солдатами, которая перевернулась? И то, что на Волоколамке ничего не знали? И... другое?
Цыганка смотрит молча. Ухмыляется. Расплывается.
Ася открывает глаза.
В комнату сочится неяркий блеск. За окном пасмурный московский день той поры, когда девятнадцатый век уже повернул на финал. На розовой кровати спит бабка.
— Ася?..
Яков подходит неслышно. Садится рядом.
— Подождём, пока она проснётся?
— Не хочу её видеть пока, Яков Велимович... Это правда, да? Что она наврала обо всём? Что всё это просто совпадения... Зачем она? — голос уходит в шёпот. Ася прислоняется лбом к высокой спинке кровати и хочет заплакать. Почему — непонятно. Все же целы... Никакой мистики больше нет. Ну, кроме городка этого, «который я выдумал»...
— Ей так хотелось обратно, в жизнь, — бесцветным голосом говорит Яков. — Ничто её тут не могло удержать. Она много лет... много десятков лет всё это делала. Собирала... Посылала вам сны. Как она хлопотала над совпаденьями... Так хотела, чтобы вы поверили. С твоей матерью почти получилось. Но ты впечатлительней Алисы... Да и момент Алечка выбрала подходящий: в Москве хаос, а ты вдали от родителей...
Граф говорит что-то ещё, а Ася думает: несмотря ни на что, вопросов остаётся очень уж много.
Как бабка становилась материальной? С чего вообще, из-за чего началась у неё эта опасная галлюцинация? И правда ли всё, что происходит?
— Правда. — тихо говорит граф. — Оттого, что она не полна, оттого, что никто в неё не верит, правда быть правдой не перестаёт.
Чайори на языке цыган значит «девушка».
Е. Гопенко «Что-то не то».
Ф. Тютчев «Silentium!»