Розовый будуар
Александра снова просыпается. На этот раз — в мягкой кровати. На лакированном столике у подушек — накрытая крышкой бульонница, солонка и мисочка с сухарями.
Голова кружится, но голод пересиливает. Она приподнимается и, опираясь на подушки, тянется к ложке. Рассасывает несколько сухарей. Снимает крышку. Запах волшебен: рыбный, лавровый, перечный.
Она зачерпывает прозрачную жидкость с плавающими золотистыми разводами жира, Подносит ложку ко рту и застывает: видит свою руку. Сухую. Пигментированную. Ещё прямые, но уже узловатые пальцы, как кости, обтянутые кожей.
Ложка падает на шёлковые простыни, расплескав тёплый бульон по бутонам вытканных пионов и незабудок.
Александра срывается с кровати в поисках зеркала, ощупывает лицо, вскрикивает: левая ступня отзывается болью, стреляет в колене. В глаза лезут чёрные и зелёные мушки. Она машет головой, но мушки не исчезают, а только разрастаются до тех пор, пока один глаз не покрывает полупрозрачная серая пелена.
— Мама, — бормочет Аля, сглатывая, закидывая голову к потолку, чтобы не катились по щекам слёзы. В шее хрустит и выстреливает, как в колене. — Мама!
Она ложится на спину. Боль постепенно отступает, голод стихает. Когда и головокружение сходит на нет, Аля стирает со щёк слёзы и отваживается позвать:
— Ася?
Ей отвечают.
Но не внучка.
Голос напряжённый, мужской, дребезжаще-высокий.
— Она на карантине. Она не может сюда прийти.
Он подходит к ней — старик в ведомственном мундире, длинных синих брюках поверх сапог. Воротник из вишнёвого бархата отстрочен красным сукном. Лицо усталое и бесконечно любимое когда-то.
— Почему я тут?
— Потому что барышня Ася смогла доставить тебя только досюда. Нервы, нервы... Они приближают старение. К тому времени, как родилась Анастасия, это уже доказали. Ты уже почти как прежняя...
— Как прежняя, — склочно передразнивает Александра и спохватывается: — А где Ася?
— Всё там же, — по-прежнему напряжённо произносит Яков. — И такая у вас с ней запутанная вышла ситуация...
Граф нервно сцепляет руки за спиной.
Слова слетают с губ, но глаза мучительно говорят совсем другое; с Александрой история та же.
— А как ты... здесь? — механически спрашивает она, не умея наглядеться на графа.
Ася, ровно в эту секунду приоткрывшая дверь, тактично ускользает обратно в белую мглу.
***
— Да не сержусь я на вас, Яков Велимович, — чуть позже в который раз отмахивается она. Граф, как только бабка оказалась на своём прежнем месте, то и дело является с извинениями: за час уже пятый раз стучится. — Я же понимаю, вы хотели, чтобы она там развеялась... по вам истосковалась...
— Барышня Анастасия! Как можно? — восклицает он виновато. Но подмигивает лукаво.
Якову Велимовичу веселее всех: Аля, хотела ли, не хотела, но вернулась в «городок, что я выдумал» — цела и почти невредима. Ася тоже цела, несмотря на нарушение карантина и дерзкое проникновение сквозь временную прослойку. Хронофрагменты благополучно забыты — хотя что-то подсказывает, что затишье это временно, и объясниться бабушке и внучке ещё придётся. Ну а сам он блестяще, просто блестяще заговорил Асю, заманил прогулками, пирожными, Алиными безделушками, пока Алечка развлекалась...
Затяни Ася бабушку обратно сюда пораньше — той бы и невдомёк было, что в чужом времени ей совсем немного остаётся. А так Аля теперь знает: никакого будущего, сиди в своём прошлом, в своих годах, своими косточками греми, глядя на потомков. А кроме того: Яков барышню Анастасию здесь встретил, приютил, сориентировал, одну не бросил — и в Алиных глазах он волей-неволей герой, хочет она этого или нет...
Мысли хвастливые, с гордецой, порядочного человека недостойные. Но граф не может не улыбаться. Улыбается совсем как в юности, совсем как когда шагал весной упругим широким шагом из училища, сдав навигацию на «отлично» по чистейшему везению...
Насвистывая «Алин вальс», он идёт договариваться о «гостиной» — месте, где бабушка и внучка могли бы встретиться безо всяких временных парадоксов — а то ещё одна пропадёт, пока другая глазеть будет.
Подумав с минуту, делает выбор в пользу местечка, которое знают обе. Заранее делает заказ, просит для Аси кофе. На него косятся с удивлением: разве москвичам кофей пристал? Но кивают: персона он известная и уважаемая, графу Шитглицу не откажешь.
После этого Яков заглядывает в розовый будуар. Аля уже успокоилась, причепурилась, пришла в себя. Сидит на тахте, на плечах зелёная шаль с кисточками, морщинистые руки протянуты к узорной печурке в углу. Из окон серебряный весенний свет, в нём Щукина-Лыжина кажется графу моложе и прекрасней. Даром морщины, складки и годы...
— Алечка, — тихо зовёт он. Александра оборачивается, и Яков, робея, не смея без её одобрения подойти, топчется в дверях. Но потом встряхивает головой, ставит трость к стене, строевым шагом подходит к графине. — Алечка, встреться с внучкой. Я заказал гостиную. Идём.
— Идём, — непривычно смиренно откликается Аля. — Но ты присядь со мной... На минутку. А то устала... До сих пор не отдышалась...
Граф садится рядом со своей Александрой, и песочные часы на музыкальной шкатулке прошлого в ритме регтайма отматывают назад. Он глядит на Алю сквозь пионовые очки, она юна, прекрасна, и даром морщины, складки и годы! Он тянется и кладёт руку на её плечо. Аля накрывает его руку своей, прислоняется к нему и вдруг плачет...
Время возвращается на место, но что-то сломано. Сломано в лучшую сторону.
— Яша...
Все трое (а может быть, только Ася — издалека, из молочного тумана) слышат треск и мелодичный дребезг. Зеленоватыми прозрачными бабочками с тельцами из амальгамы опадает стекло, воздвигнутое меж ними в вечер Алиной помолвки.
***
Граф вылавливает Асю в жемчужной мгле — та похожа на ёжика в тумане; это произведение хоть и было написано куда как после смерти Якова Велимовича, но «Ёжика» он очень уважает. Недетская сказка.
— Здравствуйте, Яков Велимович. Я уж думала, вы меня тут бросите.
С Асиного языка чуть не срывается «голубки», но она успевает сдержаться. Сейчас, когда бабка рядом, Яков и без того на её стороне. Незачем его настраивать на негатив... «Нужно вести игру тонко, — думает Ася. — Чтобы и бабку убедить здесь остаться, и самой тут не застрять. Нужно вести игру тонко...»
— Верно, барышня. Да только не так, как ваша бабушка в мушку играет, — кивает граф, и она прикусывает мысль, но поздно: мысль не слово, обратно не возьмёшь. Нужно помнить об этом, когда твой собеседник прекрасно знает, о чём ты думаешь.
— Не волнуйтесь, Ася, — примирительно просит граф. — Мы идём туда, где вы сможете встретиться с бабушкой. Обсудите всё спокойно... Я думаю, она не будет чинить препон. Вопрос только в том, в каком состоянии вы примете свою жизнь в вашем настоящем времени — после того, как она пробыла там почти неделю...
— Да... Хороший вопрос, — закусывает губу Ася. Мелькает шальная мысль: а нельзя ли ей воспользоваться чернилами, которыми можно писать события? Вот и проверила бы заодно, чушь это или правда...
Граф мысль никак не комментирует. Только торопит:
— Идёмте, идёмте!
Поправляет воротник, суетливо стучит по туману тростью.
— Идёмте!
«Совсем как гимназист, спешащий на свиданку», — не скрываясь, думает Ася и полуидёт-полуплывёт следом.