Письма из двух столиц
Алый мой цветок.
Поверишь ли — написал обращение, раздёргал рану и два дня не мог притронуться. Начал письмо в октябре. Продолжаю в ноябре. Кто знает, когда закончу.
Полвека прошло. Как только узнал, что ты здесь, — сел за бумагу.
Ты в Москве. Как тут работает почта, уж не знаю, не испытывал никогда — некому было писать, с почившими товарищами всё больше встречался лично.
Смотреть на тебя не смогу — знаю. Это как на огонь, на солнце, на самый яркий свет — ослепнуть как моргнуть.
И не коснуться тебя хоть так, хоть письмом, хоть за семьсот вёрст, — не могу. За что ты так со мной?
Как жила эти годы — знаю. Смотрел на тебя, как из-за стекла: ни позвать, ни докричаться. Смотрел на Лыжина твоего ненаглядного, и радоваться бы, что ты счастлива...
Жаль, что здесь уж не убьёшь никого. Но знай: как только он сюда явится — я с ним расквитаюсь. За ваше венчание, за слёзы твои. За свои.
Аля, Аля!
Что же делать мне, какое письмо путаное, Аля!
Более торопиться некуда, и стесняться больше нечего, и память можно не беречь — и без того её целые города здесь стоят. Буду писать тебе, когда только захочется. Может быть, и тогда, пятьдесят лет назад, в Париже, следовало делать именно так.
Могу ли я рваться в Москву из Петербурга?
Могу ли рассчитывать, что захочешь видеть меня — старика?
А какая нынче ты? Не тревожься, я знаю: наблюдал за тобою, стоило лишь освоиться здесь помаленьку... И за девочками твоими приглядывал.
Совсем пишу по-стариковски, милая? Да что поделать, стал стариком, догнал своё.
С прошлого письма целая пропасть минула. Целая пропасть. Вот живёшь — и кажется: был тот день, а потом чёрная дорога без памяти, а теперь этот.
Обман, Аля.
Был тот день, и был следующий, и была дорога из восемнадцати тысяч дней, которая привела к дню сегодняшнему. Но есть станции этой дороги, есть дни, где горят ярчайшие фонари. Таким был тот день прошлого моего письма к тебе. Таков день нынешний.
А между ними — ночной путь: он был, а ты его не заметил — в дрёме, спьяну, в болезни, в зависти, в гульбе, в пальбе.
У нас теперь времени достаточно, и чтобы подумать, у меня достаточно длинна была дорога. И вот что я надумал, милая: горе глупцу, который насильно желает то, что ему не даётся.
Суждено было мне быть в Париже, когда увивался за тобою этот щегол, этот щёголь, — так тому и быть. Суждено мне было быть выгнанным тобою из твоей розовой комнатки на Малой Грузинской, из твоего сада, где был я желанным гостем, а стал — занозой, червём, — так тому и быть!
Суждено иметь от этого на сердце плесень, и черноту, и морок — так тому и быть!
И потому — любить не перестану.
Граф Шитглиц, отставной консул за рубежом Министерства иностранных дел.
Петербург,
Ноября 13 1900 г.
***
Алый мой цветок.
Сколько писем тебе было; уж теперь я матушки твоей не опасаюсь.
Дни похожи на юность: тянутся чередой предчувствия счастья или несчастья. Я смотрю на московские тучи, на застывшие голые тополя, на хрустящие снежные корки поперёк двора, — и смотрю туда, вниз, в Москву чужую, не твою и не мою, в Москву твоих детей.
Что там? Каша! Грязь! Вихри! Больно, Аля. Всё это проходили уже твои дети. Почему вновь вступают — с улыбкой вступают, с ненавистью, с азартом! — в этот адский галоп дети их детей?
И вместе с тем — словно сама история идёт тебе навстречу. Давно нежива Зора, давно тяжела, набита желчью и памятью твоя папка.
Сколько раз ты пробовала, сколько раз бессмысленно и безжалостно. Сколько раз проигрывала в свои бумажки, планы и страхи, как в карты. А в этот раз все вихри перемешались там, внизу, в Москве второго тысячелетия, а у Анастасии в голове ветер, и я гляжу, как ты вьёшься вокруг неё, и кажется: у Лыжина своего этому научилась!
Упрекаю тебя в желчи, а сам таков же.
А всё-таки вьёшься вокруг неё, как дух, как цыганка, как страх и награда! Многие ли из живущих говорили с теми, кто смотрит на них с этой высоты?
Ты всегда своего добивалась, Аля. И в этот раз добьёшься. С Алисою не смогла, с Августиною, с Антониной... С Анастасией справишься, вырвешься туда. Только что тебе там? Новая суета?..
Если бы только ты откликнулась на мой зов, Аля. Всё, что мог бы, отдал бы — хоть во чьё имя, лишь бы ты взглянула... Что в твоей голове? Какие мысли? Какие преграды?
А сердце всё равно сжимается в предчувствии, в ожидании, бьётся, бьётся, как в ту пору, когда мы с тобой в Венеции шли через площадь Святого Марка. Тебе семнадцать было, и так стучала туфельками по плиткам, и кормила кукурузой голубей...
Во снах я возвращаюсь в юность, в ту злую дорогу из Парижа в Москву. Просыпаюсь с шёпотом: один поцелуй, милая, — и спокойной ночи.
Некуда торопиться более; нечего жалеть; впереди — вечность. А этому никогда не бывать ни на этом свете, где мы теперь, ни на том, который мы покинули и в который ты так стремишься.
Граф Шитглиц, отставной консул за рубежом Министерства иностранных дел.
Петербург,
Марта 9 2025 г.
***
Алый мой цветок.
Словно в детстве, перед экзаменом, коленки ходуном ходят. Тогда коротенькие были штанишки — а теперь консульские брюки, да трепет прежний.
Словно ты рядом, вот тут, за стенкой. Словно руку протяни — достанешь. Аля! Аля!
Кровь шумит в ушах, и слабость, слабость, и эта улыбка, такая глупая, тем ещё глупей, что на лице старика! Аля!
Двести лет влёт, а ты, цветок Алый, не даёшь покоя.
Отчаянно рискуя (с тем самым отчаянием, с каким писал Виктору о тебе!), бываю в твоём розовом саду, откуда был изгнан. Всё там по-прежнему, и если прочтёшь это письмо, то уж не сможешь игнорировать мои визиты, уж обязана будешь отчитать, выругать, выставить вторично!
Дни проходят в ожидании. Новая весна горячит кровь. Что-то будет, я знаю, Аля. Ночью вновь собираюсь к тебе — ты в последние недели неотступно с Анастасией. Я стою, прислонившись к твоему шкапчику, вдыхаю восточную сказку твоих духов и пуховок, — и смотрю на вас.
Анастасия вылитая ты, Алый мой цветок. Кому она подарит незакрываемый гештальт? Кто напишет свой вальс не нотами, но безнадёжностью упущенного?
Алый мой цветок. Пишу чернилами, шепчу вслух, и кажется, будто ты стоишь передо мной, смеёшься и мотаешь на палец свой тёмный локон.
Граф Шитглиц, отставной консул за рубежом Министерства иностранных дел.
Москва,
Марта 11 2025 г.
***
Вот она и здесь.
Смотрю, как спит, и разбудить тревожно.
А на миг кажется (и вру себе, и смею верить своему вранью!): это ты.
Глядишь на меня, как прежде: глаза — фиалки после дождя.
Аля.
Буря в груди поднимается такая, что вот-вот, вот-вот вырвется и сметёт все времена и печали.
Я знаю, не ты это. Ты — далеко, по ту сторону. Вырвалась-таки. А всё-таки восхитительно мгновение веры в высшую ложь. Принимать эту девочку за тебя и глядеть на тебя спустя почти две сотни лет.
Позже, в тот же день
Милая моя, Алый мой цветок, а и зол я на тебя! За что ты так со мною — ладно уж, оставим, прощена тысячи дней назад. Но с внучкой своей ты так за что? Бедную девочку закрутило, унесло в невесть какие дни, она совершенно оторопела! Перед тем, как в твоей кровати очнуться, она, думается мне, в своё детство окунулась — кричала, мать звала... Хоть бы слово ей сказала обо всём этом, хоть бы объяснила, хоть бы сказку выдумала!
Хоть бы рассказала, отчего ты её хватать за рукава можешь временами, как камеи Екатерининские перебрасываешь с одной стороны на другую, как из призрака обращаешься почти человеком в прежнем нашем мире...
Бессердечная ты моя.
Знаю, чего ты ждёшь.
Ни слова мне не сказала, ни взгляда, ни строчки, — а я знаю. Словно вижу, как ты стоишь сейчас передо мной и щуришься лукаво-лукаво, и улыбка твоя сто́ит тридевятого царства со всеми его башенками, тропками и заколдованными лесами.
Знаю, что хочешь от меня. Чтобы позаботился о твоей Анастасии, чтобы не бросил, чтобы сам всё рассказал, чтобы с ума твоя внучка не сошла в городке памяти нашей...
И знаешь, знаешь, хитрый мой и коварный Алый цвет, что не брошу. Как я её оставлю — тебя юную? Как не выполню того, что ты от меня желаешь? Когда я тебе мог отказать? Только ты мне отказывать умеешь, никак не наоборот.
Не волнуйся. Буду с ней рядом. Буду оберегать. Беречь. И — сколько смогу — назад не пущу, чтобы не пропали зря хитрые твои коварные труды... Но если твоя внучка такая, как ты, не только лицом, но и мыслью (а так оно и есть, так оно и есть!), — никуда тебе, Аля, не деться, не встать на её место.
Анастасия — вылитая ты, и словно вторично ты меня этим ловишь: гляжу на неё — и вижу тебя. А держаться надо степенным графом! Не то она от страха совсем съёжится, переломится, как соломинки в поле по осени. Гляжу на неё — и вспоминаю наши с тобой поляны, вечера в кондитерской, картишки вдалеке от матушек...
И как только, Аля, удаётся тебе владеть мной, как царице? Как цыганке! Почему бы мне не оставить Анастасию, не позабыть тебя, не улететь к приятелям по посольству и не проводить прекрасные дни в компании инженеров с выставки в Гайд-парке?
Если бы я знал — я бы отправился к Сытину, напечатал бы ответ в миллион экземпляров и первым классом разослал бы всем ослам-влюблённым, которым даже через десятки лет чудятся звёзды, сердца и надежды. Вот что я бы сделал, Алый мой цветок, если бы знал. Но куда мне!
Позже в этот же день
Барышня твоя утомилась. Нахлебалась и на том свете... Славно с нею, только сердце снова кровит.
Анастасия спит. А я гляжу на тебя — бежишь, бежишь уже, знаю, куда бежишь, в Англицкий клуб метишь! — и ни покоя, ни тихой радости.
Будто всю жизнь — и ту, и эту — играл с тобою в карты, да оба сидели в масках и при свечах. Может быть, встретились бы хоть раз взглядами — и всё ясней было бы, и не было бы тогда никакой Анастасии и твоих девочек, а были бы наши дети.
Радуйся уж там за нас обоих.
Как сердце кровит, Александра.
Позже в этот день
Не могу писать — дрожат руки.
Не виделись сто семьдесят четыре года. А ты... словно часок прошёл с прошлой встречи. Словно с утра за чаем словом перемолвились.
А надо молодцом держаться ради твоей девочки. Она у тебя золотая. Бесстрашная, как ты, решительная, в глазах — искра. Только куда чутче. Ты никогда такою не была, Аля. Всё лучшее от тебя досталось твоей внучке, ты рядом с нею словно вздорная капризница... Глянула мимоходом, как на гимназистика полузнакомого. «А, Яша...»
Только почему же по-прежнему тебя люблю?
Почему?
Нет сил! Оставь! Хоть в мыслях оставь меня, ненасытная, вздорная! Алый мой цветок, ненасытная пасть!
Люблю!
Жду встречи!
Напиши — и примчусь, сию секунду, всё брошу!
Хочешь?..
Граф Шитглиц, отставной консул за рубежом Министерства иностранных дел.
Москва,
Марта 13 2025 г.