Особняк на Никитском
Александра просыпается рано утром. В доме холодно, за окнами шумит грозный весенний город. Над ней лепной потолок, едва различимые волокна паутины и массивная люстра. Это не модная профурсетка, как в гостиной. Это тяжёлый, изящный, двухуровневый букет стеклянных роз, которые поддерживают точёные женские ручки тёмного металла, креплёные к золотому стержню. Не оригинал, конечно. Но очень хорошая копия — точь-в-точь та, какая была при ней.
Аля невольно вспоминает, как пришла сюда девочкой: ей было семнадцать, Алечке, ещё недавно — Щукиной, но стремительно помолвленной и вот уже обвенчанной, Лыжиной.
Помнит, как стояла в церкви, и тёмные, с рыжим отливом кудри вспыхивали огоньками сквозь тоненький шёлковый платок. А как жених смотрел! Все рты разевали...
В Асе тоже что-то такое осталось, но так, чуть-чуть совсем, едва, как воспоминание. Будто взяли рыжую яблочную Щукинскую красоту и развели водой впятеро. У Аськи нос такой же, грива похожа и глаза совсем как у самой Александры в молодости. Да характером ещё похожа слегка. А больше — ни на грош.
Александра рывком скидывает старую бледно-розовую шубу и спускает ноги с дивана. Восхитительно-лёгкие, гладкие, без узелков вен и жёлтых слоящихся ногтей, похожих на черепашьи панцири. Вчера она танцевала на карточном столе так, что, добравшись до дома, почти слышала, как гудят икры. А наутро — ни следа. Пятки не горят, никаких трещин на нежной кожице, только топорщится персиковый пух. Александра проводит ладонью по голени, встаёт, и...
— Сглазила, зараза!
Ворчит, трёт пальцами под коленкой. По ощущениям — растянула. Так после балов бывало. Видимо, всё-таки перетанцевала вчера. Зато как... Александра вспоминает, как веером летели из рук карты, как рубиновым вспыхивали ярчайшие электрические лампы и янтарным — их отражения в бокалах. Каким сладким было пряное алычовое ркацители тона чайной розы.
Под аккомпанемент вчерашнего виолончельного «Лебедя» Сен-Санса Аля идёт в ванную и плещет на шею застоявшейся в раковине водой. По бесконечно давней привычке шарит в функциональном, но совершенно непонятном пластиково-зеркальном шкафчике в поисках ваты. Когда-то была здесь резная дубовая полка родом из Ярославля... Вместо пуховки, узорной коробочки с ватой и турецкого кувшина для умывания находит ватные диски. Дивится удобству и форме, смачивает водой веки. Рука сама тянется за флакончиком с розовым маслом, но натыкается на пёстрый тюбик пасты, стеклянную мыльницу и рыжий футляр для щётки.
— Придётся обойтись без масла...
За второй дверцей шкафа Аля находит арсенал расчёсок: с крупными и мелкими зубьями, круглые и массажные, резиновые, деревянные и пластмассовые... Любимого костяного инкрустированного гребешка нет, но откуда бы ему здесь взяться?
Графиня Лыжина ещё долго рассматривает себя в зеркало (без единого пятнышка, глубинно-чистое и честное до немоты) и наконец танцующим, скользящим шагом идёт в кухню.
На столе пусто. В шкафах пусто. В холодильнике, белом ледяном шкафу, яркая пачка с нарисованной коровой. Александра разрывает бумагу, впивается зубами и тонко высоко мычит. Холодно! Зубам очень холодно!
— Мороженое, — догадывается она и прижимает к зубам тыльную сторону ладони — унять ломоту.
***
Глубоко в буфете находится пакетик солёных сушек. Але крепкими розовыми ногтями подцепляет полиэтиленовый узел, высыпает сушки в стеклянную зелёную пиалу и приступает к еде. Ей кажется, это лучший её завтрак — уж куда беспечнее всех, что были украшены вышитыми салфетками с инициалами «А.Л». и состояли из цветочного чая, бутербродов с ветчиной и яиц всмятку.
Александра по привычке опускает первую сушку в чай, но тут же спохватывается: а зубы-то на месте! Острые, целые, белые зубы! Она разгрызает сушки и глотает почти не жуя. Запивает недорогим растворимым кофе, который по вечерам, в мирные времена, попивала экономка Лыжиных. Заедает мороженым — осторожнее, чтобы больше не ломило зубы.
***
После завтрака Аля возвращается в гостиную. Антон всё ещё спит. Но она не в силах дожидаться; напоминания о том, что сон целебен, не помогают. Она касается его плеча и жалостливо сжимает пальцы. Шепчет:
— Антон...
Он отзывается сразу: открывает глаза, вздрагивает, моргает. Пустой пододеяльник, который Аля нашла в корзине для белья, падает на пол, накрывая его высокие сапоги, заляпанные сухой грязью.
Антон дышит тяжело и прерывисто, но взгляд совершенно не сонный, как будто он вовсе не спал.
— Они пришли? Они тебя ищут?
— Кто? — Аля невольно оглядывается по сторонам. — Никто не знает о нас. Как ты себя чувствуешь? Я хочу...
«Гулять! Кутить!» — хочется выкрикнуть ей, но она прикусывает язык. Антону невдомёк, кто она, откуда и каковы её желания. Не нужно тревожить больного...
— Я хочу, чтобы ты вышел на улицу. На свежий воздух, — благонравно заканчивает она.
— Я должен вернуться в Патрульное управление, — качает головой Антон. Александра берёт его за руку и улыбается, глядя в глаза:
— Но хотя бы позавтракаешь со мной?
— А есть чем?
— Конечно. Иди, умойся. А я тем временем...
«А что я сделаю тем временем?»
Но у неё открывается второе дыхание, а память подкидывает воспоминания об Асиной заначке под полом мансарды. Александра взвивается под самую крышу, вынимает половицу и замирает над ящиком, полным шоколада. Густой сахарный запах едва не сбивает с ног. Пачки яркие и блестящие, руки тянутся к сладкому кладу («Тебе за двести лет, бабка! Какие сладости?»), и ей отчаянно хочется попробовать всё. Она сгребает трубочки, коробочки, плитки и пёстрыми пригоршнями суёт их в подол.
В миг, когда Аля понимает, что больше за раз не унести, она обнаруживает под обёртками три пачки заварной лапши, прозрачный пакет со смесью орехов и сухих бананов, а ещё упаковку хлебцев и банку... что это? Кофейное сгущённое молоко? Шоколадная паста? Густая пастила?..
Александра вытряхивает из подола часть конфет, кладёт туда более питательный улов и осторожно, балансируя, спускается вниз.
Ровно на середине пути мощная воздушная волна с улицы сносит её с лестницы и присыпает осколками стекла. Сладости пёстрыми бабочками разлетаются в разные стороны, а она, взмахивая руками, кренится назад, назад, назад...
— Саша! Саша! Аля!
Кто-то зовёт её из белизны небытия. Или бытия.
Время пускается вскачь.
Когда она снова способна мыслить, первое, что приходит на ум — «голова болит...»
Она близка к поверхности густой и сладкой озёрной воды, её тащит на свет, но очень хочется провалиться обратно.
— Только тот видел дно, кто однажды уже тонул. Там не страшно, там вечно темно, тишина и сыро. Шторм туда не доходит, не слышно, что ветер дул. И плывут корабли мимо. Мимо твоей квартиры, — беззвучно шепчет Ася.
Александра открывает глаза.
— Это уличные бои, — отрывисто шепчет Антон. Его рука на её плече, а взгляд устремлён куда-то на свет. Сумрачно; пасмурно. Аля не понимает, где они.
— Мы в подвале, — отвечает он на невнятный вопрос заплетающимся языком. В горле пересохло, очень тяжёлая голова, но Аля пытается встать. — Лежи! Ты сильно ударилась, когда упала с лестницы. Лежи и жди меня. Я приведу врача.
Уверенности в его голос можно бы и подбавить.
— Воды, — просит Аля запёкшимися губами. Он протягивает ей пластиковую бутылку с мутно-алой жидкостью. Аля делает глоток — это что-то сладкое и очень резкое; в нос ударяют пузырьки. Она закашливается и пробует приподняться на локте.
— Не вставай! — яростно велит Антон. — Я должен возвращаться... Жди меня.
— Нет! — она с силой вцепляется в его руку. — Не ходи на улицу! Что это за бои?
— Уличные бои, — повторяет он. — Поднялась волна против патрулей... Похоже, встали те, кто не эмигрировал, не сбежал... Аля, я должен найти Асю. Где она, ты знаешь?
— Нет, — лжёт Александра, и щёки краснеют. Но в полутьме, куда свет попадает только сквозь пыльное и узкое подвальное окно, Антон принимает это за признак болезни. Щупает её лоб и запястья.
— Я постараюсь вернуться быстро. Мне кажется, она где-то рядом. Прячется, потому что не может вернуться в дом. Жди! Я найду доктора.
— Антон! Я чувствую себя отлично! — кричит Аля. Если сейчас он уйдёт на поиски Аси, которой нигде здесь и быть не может, и попадёт под огонь... — Антон! Я знаю, где Ася!
Она лихорадочно соображает и так же лихорадочно лепечет:
— Я знаю, где Ася! Она отправилась в эвакуацию в под Петербург вместе со своим институтом...
Антон смотрит недоверчиво и сердито.
— Почему ты не сказала раньше?
— Я... Ну, она не хотела, чтобы ты знал... Она ведь уехала, ничего тебе не сказала...
— Откуда ты знаешь? Ты ведь говорила, что не видела её пять лет! Что прилетела сюда, чтобы уговорить её поехать во Лилль!
— Я... я...
— Саша! Не ври! Где Ася?!
— Я не знаю, — хнычет Александра. Голова раскалывается, она не может быстро и складно врать в таком состоянии. Приходится давить на жалость. — Антон! Мне нехорошо... На улице опасно! Не уходи!
— Ты только что сказала, что чувствуешь себя отлично! Хватит врать!
— Мне плохо...
Он сбрасывает её руку, встаёт, стукаясь головой о низкий потолок, цедит сквозь зубы ругательства. Быстро идёт к дверям.
— Я вернусь с доктором, — напоследок кричит он сквозь свист нового взрыва где-то рядом.
— Антон!
Но он уходит, а виски ломит, и страшно хочется есть, перед глазами белая плывущая рябь, а в ушах непрерывный отвратительный комариный звон.
— Антон!!!
— Так-то, бабушка!
— Анто-о-он! — кричит она во весь голос, но его имя, как надувной шар, уходит в пустоту вне гравитации и не достигает цели.
— Так-то!
— Антон, — тихо плачет она, пытаясь свернуться клубком под тем самым пододеяльником, которым укрывала его накануне. Очень холодно и плохо; больно спину и шею тоже; по коже крупные мурашки, похожие на странную серую чешую.
— Ба... ты чего? Чего ты?!
— Мне плохо, — шепчет она.
— Вставай!
— Не хочу...
— Ты в курсе, что если сейчас помрёшь, то не в свой будуар вернёшься, в с концами откинешься?
— Что за манеры, Ася...
— Ба... возвращайся в прошлое. Пожалуйста...
— Аська...
— Тут, правда, тебя так и ищут за карточные долги... А Яков Велимович тебе в любви признавался... Говорил, мол, любил тебя, даже когда ты вышла за Лыжина. Говорит, до сих пор любит...
Всё мешается в голове; внучкины речи до того странны, что Александра не верит, что это Ася. Это её фантазия, это воспалённое холодом и болью подсознание...
— Я и есть твоё подсознание, — вздыхает внучка. — Пока не могу к тебе прийти, ты же знаешь, карантин две недели. Но разговаривать с тобой — запросто.
— Уйди, — разлепляет губы Александра.
— Кто бы говорил, — фыркает Ася, которой уже нечего терять. И идёт ва-банк: — Ба. Меняемся. Возвращайся.
— Нет.
— Да.
— Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, но всё равно по-моему.
— Это как ещё?
— Тебе двести лет, ба. Моё тело, которое ты внаглую своркала, будет стремиться к этому возрасту. Ты ведь уже это чувствуешь, только не признаёшься, ага?
Коленки дрожат, когда Александра, держась за стену, пытается подняться на ноги.
— Не ходи на улицу. Сгинешь, — холодно предупреждает Ася.
— А если... если ты вернёшься сюда, ты тоже сгинешь...
— Может быть. — Голос у Аси дерзкий, тревожный, грозный. — Но уж лучше так... Лучше — и для тебя, и для меня.
— Это ещё почему?
— Потому что ты вернёшься к своему Якову ненаглядному. А я найду Антона и уведу его в убежище куда-нибудь. Он ведь не успокоится, пока меня не отыщет. А он не отыщет, если ты не вернёшься на своё место!
Бабка слышит между слов гневное «Знай своё место!», и слёзы сами скатываются из глаз. Когда она была плаксой? Это всё страх, взрыв, эмоциональный разброд... И есть так хочется... Она тут, в настоящем, ест, как не в себя...
— Проголодалась за двести лет, — ободряюще ржёт Ася. — Ладно. Выбирай. Возвращаешься?
— Нет, конечно, — нахально отвечает бабка и тоже смеётся. — Нужен мне твой Яков. А Антон нужен.
— Да только ему не нужна старуха, которая через месяц рассыплется в труху, — без капли раздражения, но с тонной льда в тоне отвечает Ася.
— Это мы ещё посмотрим, Асечка, — шепчет Александра, делает шаг вперёд, и чьи-то руки уволакивают её в поднебесье. Как будто коршун барашка.
Е. Сумарокова «Я боюсь просыпаться...»