Письма из Парижа
Александра Константиновна!
Прождал до самого конца представления в Малом. Давали «Игрока» по Гоголю; прекрасно, но не понял ни слова — глядел на вас.
А после — ждал, ждал до тех пор, пока вся публика не разошлась. Прождал, и упустил момент, и вы уехали — а я так и не набрался смелости подойти. Приходится выбирать вариант трусливых: бумага не краснеет! Но и так никак не собраться с мыслями. Да впереди вся ночь: возможно, исчерчу письмо непоправимой ерундой, сомну и швырну в огонь или в снег, разорвав в мелкие клочки. А если нет — отправлю с рассветом, чтобы оно было у вас к утреннему чаю.
Александра Константиновна.
Быть может, читая эти строки, вы отпиваете из изящной чашки, а перед вами на блюдце кусочки сыра или мятый картофель, или что-то другое, чем завтракает ваша семья. Ваш отец читает газету, ваша матушка — ведёт беседу с ним или с вами, а братья или сёстры, которые у вас, быть может, есть, а быть может, нет, шалят и резвятся или сидят смирно и чинно... А вы, наверное, под столом незаметно болтаете ногой, заглядывая в заснеженный сад и предвкушая вечернюю прогулку.
Простите, меня, Александра Константиновна! От растерянности пишу глупости и так же отчаянно глупо, в первую же нашу заочную письменную встречу, выставляю себя глупцом в ваших глазах. Комкаю черновики и думаю: что бы я сказал, зачем бы я сказал, если бы вы сейчас оказались рядом?
Вы прекрасны были сегодня в театре. Ваше алое смелое платье, ваш пылающий взгляд! Удивлялся одному: на что целому залу действие на сцене, когда в театре были вы?
Прошу о встрече, но знайте, знайте, — навязываться не смею. Если только пожелаете — сообщите, какое следующее представление посетит ваша семья. Буду счастлив хотя бы видеть вас, Александра, — если вы позволите называть вас так — Александрой.
Александра. Лучшее из имён.
Прости за дерзость — но верю, что вы и сама смелы, дерзки, прекрасны в лучшем из смыслов.
Яков Ш., кадет Павловского кадетского корпуса.
Москва,
Февраля 10 1849 г.
***
Аленький мой цветок.
Три твоих строчки изменили моё настроение. Париж больше не пахнет отбросами с Сент-Уан. Небо прояснилось, и даже торговцы на Ла Мишодьер перестали быть так крикливы.
Пишу тебе, а читать это, быть может, будут очи твоей матушки. Но отказать в письме не могу. Ситуация в посольстве сложная; Николай Дмитриевич, под начальством которого я служу, хмур. Всюду носится, как призрак: «Восточная война».
Аля, Франция прекрасна, но горяча, и как бы хотел я из дыма и пены парижских садов вырваться в скрежет и туман Лондона! С тобою. Ты только представь: конный экипаж, кэб, как там называют. От тумана фонари не гасят весь день... по правую руку флаги, по левую — публика... А впереди Гайд-парк и Хрустальный дворец со Всемирной выставкой, о которой говорят в Париже лишь немногим менее Наполеоновских тем.
Знаю, тебя раздражают эти мои британские разговоры. Прости.
Аpte, познакомился с очаровательной барышней Анной О. Говорят о ней, что лет двадцать назад она вероятно ожидала предложения от Николая Дмитриевича. Доселе свежа и мила; пишу тебе о ней не к тому, чтобы вызвать ревность, а к тому, что она напоминает мне о тебе. Анна — дочь Алексея Николаевича, президента Петербужской Академии художеств. Помню, ты рассказывала, как тебя девочкой с ним знакомила матушка...
Все вещи здесь, хоть как-то касающиеся тебя, хоть через тысячу касаний, — молвят о тебе.
Тюильри шепчет тюльпанами на ветру, скрипит зелёными стеблями, кивает жёлтыми головками: вспоминаю букет, который отослал тебе с нарочным до отъезда, да так и не успел.
«Гусь», «Компас» и «Отшельник» шуршат своими бумажками, звенят фишками — словно ты, моя милая, наряжаешься в кисейное платье, щёлкаешь своими серёжками и пуговичками, застёгивая. Кстати, об играх: недавно выпустили во Франции Республиканские карты — тебе бы понравилось, голубка. Вместо дам — Республика, Свобода, Равенство и Братство. Пишу и страшусь: ну как всё-таки матушка твоя читает? Если так — точно мне больше ни одного письма тебе не передать.
О погоде: дни стоят жаркие. В тени ясно, небо как золотой витраж. В выходной хорошо; в трудовой день душно, натирают шею недавно полученные вишнёвые воротники, которыми мы все, подопечные Николая Дмитриевича, очень гордимся. Артём Калинников, мой гимназический товарищ, сейчас тоже с посольством — квартирует в местечке под Лондоном, в countryside. Пишет, что у них «зыбь холодная, зуб на зуб в ведомственном мундире не попадает». Так что, милая, если решишься со мною, — готовь тёплый зипун!
Не злись на меня, Аленький цветок, не выпускай колючек. Если попадёт в твои милые руки это письмо, ответь — напиши, что тебе привезти. Барышни русские здешние советовали мне кружева, духи, вино из Шампани. Но ведь не по душе тебе все эти финтифлюшки?
Город тут — сплошное изящество и цветах и лентах. Карнавал, выставка мод, на Елисейских что ни день — ярмарочное гулянье. Омнибусы, фиакры, la carte в ресторанах, танцевальные залы... Уж ты поняла, к чему я клоню, Англия мне куда как более по нутру.
Аля — Англия... Вслушайся, как звучит, голубка. Может быть, судьба?
Я счастлив, Аля. Счастлив так, как только может быть счастлив мужчина, которого любит прекраснейшая из женщин. Пиши мне, Алый цветок.
Яков Ш., секретарь при Парижском посольстве.
Париж,
Июня 12 1851 г.
***
Обращаешься ко мне на вы — что это такое? Сердишься? Ревнуешь? Или матушкина цензура?
Встаю среди ночи, чтобы скорее закончить работу и раньше вернуться в Москву. Есть надежда, что меня командируют вперёд всего посольства, чтобы передать некоторые государственные вести.
Знаешь, Аля... бывает, стою в роскошных парижских залах под стеклянными крышами, когда на языке уже припасена верная дипломатия, выученная лучше всякого гимназического урока, — а мысли заполняются тобой. Оттарабаниваю, что следует, улыбаюсь деловито и чопорно; успех! А мысли всё о тебе.
Сейчас пишу на берегу Сены. Мелкий летний дождь, плывёт туман. Ты ходишь на Яузу, в наше место? А на Большой Каменный? Вижу тебя в твоём голубом платье, в кружевных митенках, через локоть — корзинка, в корзине ландыши...
Зовут. Совет. Будем думать — завтра важный приём. Николай Дмитриевич вслух не говорит, но его мысли мы читаем чётко: дело идёт к ноте о прекращении дипломатических сношений. Не скоро, должно быть; но случится.
Не пиши мне «вы», Алый мой цветок. Тоскую по тебе и готов отдать любые минуты, кроме тех, что отведено мне провести с тобой, за то, чтоб сменить французские звёзды на московское лето и дворик на Малой Грузинской.
Яков Ш., секретарь при Парижском посольстве.
Париж,
Июня 29 1851 г.
***
Взялся записать экспромт — первые ноты пришли в виноградниках в Арле. От солнца здешний круглый виноград похож на малину, мелодия получается как брызги шампанского, как зёрна в розовой мякоти. Может быть, выйдет вальс. Представляю тебя — как танцуешь у Злобиных, в их роскошной галерее, между пальм и всех этих вызолоченных, раззолоченных колон. Венгерка, и котильон, и лукавая улыбка — помнишь?..
Пишу — а и солнце не радует, и ветер не радует, Аля. Много думаю. Может быть, я слишком настойчив в своих «лондонских намереньях». Но там — моя жизнь, Алый мой цветок. И ты — моя жизнь. Мне кажется, меня разламывает, как заблудший плот на середине Сены в бурную грозу.
Ответь мне. После того твоего «выканья» не было больше ни весточки от моего Алого цветка. Здесь много прекрасных клумб — лаванда, ландыши, ирисы, лилии, вездесущие в этом году тюльпаны. Моего цветка — огненного, московского — здесь нет. Мне кажется, что далеко от тебя, как никогда — расстояние удлиняют мысли, от которых нет укрытия ни на службе, ни в доме, ни в этом душном винограднике в Арле.
Аля — Арль. Ведь и это может быть судьбою.
Расскажи мне, Аля — что ты видишь? Расскажи, что видишь вокруг себя через десять лет, через двадцать? Видишь ли меня с тобою? Я не прав, что не спрашивал тебя об этом раньше. Прости меня и прими ошибку. Расскажи мне, милая!
Яков Ш., советник при Парижском посольстве.
Париж,
Сентября 2 1851 г.
***
У меня две новости, Алый мой цветок.
Первая — дурная, вторая, хоть тоже дурная, но дарит надежду.
Ничего не выходит с моим ранним отъездом — это ты уже и сама поняла. А как бы хотел убежать из этого кружевного Парижа и к тебе, к тебе... Как твои дела с курсами, цветок мой? Ты ведь на кройку и шитьё собиралась, помню-помню, а ничего не рассказываешь.
Финтифлюшки-кружева? Фартуки-манжеты...
Милая моя, как же хочется, чтобы перо по бумаге летело легко, чтобы тон был весел, но не обманешь тебя. Я знаю, ты между строк читать умеешь лучше всякой гадалки-цыганки.
Но о второй новости. Несмотря на то, что из Франции никак не отпускают, определилась дата общего отъезда: всё посольство через Петербург двинется в Москву 10 декабря! Мала надежда, но, может быть, к Рождеству буду дома.
Не пишешь, какой тебе привезти подарок, Алый мой цветок. Но без подарка не приеду, будь спокойна.
Аля, веришь ли, — даже по твоей матушке я соскучился. Что уж говорить о тебе. О тебе.
Все мои мысли о тебе, Аля.
Яков Ш., советник при Парижском посольстве.
Париж,
Октября 15 1851 г.
***
Александра!
Закончил вальс — ну, почти. Отправил тебе из Люберона целую коробку сухого винограда — буду рад, если уцелеет хотя бы одна ягода. Я так же буду рад, если в твоих мыслях уцелела хоть одна мысль о Яше Шитглице.
Розовая надушенная бумага, мёд, розовое масло. Грубые конверты и джут, которыми обматывают твои нежные свежие письма перед почтовым вагоном. Запахи угля, керосина и всего того, с чем рядом трясутся по шпалам континента эти драгоценные листки, исписанные твоей рукой, — вот что у меня есть!
Достаточно печали приносит разлука. Проклинаю день, когда был назначен младшим секретарём в Парижское посольство.
А больше бороться не в силах и пишу настоящее, что давит душу, звенит в ушах, дышать мешает!
Отчаявшись, писал Мочаловым. Виктор ответил — ты цела, здорова, грустна. В чём твоя дума? Догадываюсь.
Горько на сердце, страшно на сердце, как будто ужалила ядовитая змея. Проснулся сегодня ночью, в полусне натянул сапоги и пошёл. Опомнился только на Риволи, когда возница едва не зарычал на меня, полуночного гуляку.
Но я не под колёса лез, не подумай.
Вот хоть надевай сапоги и езжай к тебе — хоть даже на той самой конке, спихнув ворчуна-возничего.
Нет, не поехал. Вместо этого пишу.
Говорю тебе решительно и не отступлюсь, потому что уверен, что разгадал причину, по которой ты мне не пишешь.
В первый день, как только буду в Москве, в первый час: лечу на Малую Грузинскую. Прошу твоей руки.
Выехал бы сейчас же — но выйдет предательство отечества. А не выезжаю, и выходит предательство любви. Как быть? Кто бы знал!
Верю, что ты знаешь.
Кто он? Кто он, Александра?
Яков Ш., советник при Парижском посольстве.
Париж,
Декабря 8 1851 г.
Аpte (лат.) — кстати.
«Гусь», «Компас», «Отшельник» — популярные настольные игры во Франции XIX века.
Countryside (англ.) — сельская местность.