Улочки старой Москвы
Когда Асин бессильный и злобный задор сменяется апатией с налётом отстранённого любопытства, граф решается показать ей окрестности. Заходит издалека: встаёт у окна и щурится от брызг рассветного солнца.
— Тут зима, — задумчиво замечает Ася.
— Зима, — кивает граф. — Самая хорошая её пора. Знаете, ещё ни слякоти, ни зябкости. Только золотистые хрустящие зори, розовые закаты, безоблачные дни...
— Как поэтично, — бормочет Ася. — Нынче в Москве не так.
— А как?
— Серо, пасмурно. Слякотно, скользко. Хотя что я рассказываю? Во-первых, мрачноватое у меня сейчас настроение, чтоб описывать столицу. Во-вторых — неужто вы сами не видели? Наверняка ведь, как бабка моя, шныряете за внуками...
Граф глядит расстроенно. Асе становится стыдно за «шныряете».
— Простите. Я не хотела обижать вас, Яков Велимович... Просто на бабушку злюсь. И не знаю, что делать.
— Да что уж, — хмуро отвечает граф, неинтеллигентно ковыряя тростью пол. — Понимаю... Но за внуками я никогда не шнырял, как вы изволили выразиться, барышня. Да, наблюдаю порой. Гляжу издалека. Но советов и тем паче вмешательств не позволяю!
— Простите, — механически повторяет Ася, но мысли уже принимают другое направление: «советов и вмешательств не позволяю...» — А бабка, значит, позволяет?
— Аля, — с достоинством начинает граф, но тут же тушуется: — Аля... Ну, ей всегда хотелось к вам, в ваше время. То есть не в именно ваше, но просто — прочь отсюда, туда, к живым по-настоящему, а не как мы... Она и к матушке вашей пыталась перебраться, и к бабушке... Но вот, только с вами вышло.
— Что ж я, глупее всех, выходит?
— Я думаю, дело в другом, — граф подходит и мягко поглаживает скукожившуюся на краешке кресла Асю. — Думаю, просто к вашему возрасту Алина затея, как бы выразиться... дошла до кондиции.
— Что ещё за затея? — спрашивает Ася сквозь прижатые к лицу ладони.
— Знаю только про цыганку какую-то и старые газеты, — уклончиво отвечает граф. Ася осознаёт, что ключ к бабкиным махинациям кроется где-то неподалёку, но недавнее буйство выпило все силы, и вдруг ей становится отрешённо-пусто. На ум, друг за дружкой, приходят:
«Нет, теперь я не могу об этом думать; после, когда я буду спокойнее»
и
«Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра».
Голос графа доносится, как сквозь вату или густой кружевной туман с начинкой из грозовой тучи:
— Барышня Ася! Не желаете прогуляться?
— Прогуляться? — тянет Ася, никак не соображая, чего от неё хотят. — Прогуляться?
Яков кивает — участливо и сосредоточенно. До Аси наконец доходит — прогуляться! Сделать это в прошлом — так романтично и заманчиво! Но до того неправдоподобно...
— Так вы говорили, карантин!
— Ну-с... Я могу кое-что устроить.
Асины глаза расширяются; она открывает рот, но граф, предвосхищая вопрос, вскидывает руку:
— Я могу сопроводить вас только тут. По местам моей собственной памяти. Но никак не в ваше время, милая моя барышня.
Ася сникает. Начинает болеть голова; очень нужно, но так не хочется складывать детальки в этой странной игре в старый выдуманный город.
Она кивает и старается улыбнуться — Яков Велимович так добр к ней; кажется, это всего лишь в память о бабке, но...
— Тогда наденьте что-нибудь потеплее, барышня Ася, — просит граф. — Алечкина гардеробная вот здесь. За этой дверцей...
***
Ася приоткрывает завешенную шёлковой портьеркой дверцу, ожидая вновь оказаться в рассыпчатом тумане, но обнаруживает вокруг тёмные, обитые тканью стены, несколько картин в золочёных рамах и три огромных шкафа.
— Даже шкапа, — с невольным трепетом говорит она. Тянет ручку первого и замирает в обомлении, в восхищении, в восторге: настоящий девятнадцатый век.
Ленты, рукава-фонарики, кружева и рококо. Рюши и турнюры. Воланы, фестоны, узорчатая кайма. Античные, длинные и пышные платья. Кисейные платья. Платья-колокола. Платья, похожее на греческие хитоны.
Она тянет широкий ящик — и на свободу выпархивает ряд кокеток-шляпок с пёстрыми пёрышками. Гордо вытягивает высокий чепец, россыпью раскидываются по тёмному сукну разноцветные перчатки. В углу шкафа скромной тросточкой кивает сложенный ажурный зонт.
С деревянной лаковой перекладины ниспадают серебряные полотна шалей, замершие лисицами боа, роскошные меховые муфты — точь-в-точь как у Герды из сказки о Снежной Королеве. Ася и сама вновь чувствует себя Снежной Королевой среди великолепия мехов, высоких ботиночек на шнуровке, колье и серёг с крупными, яркими, холодными голубыми камнями, с тёплым янтарём, с пронзительным, беспощадно-чёрным антрацитом.
Из соседней секции шкапа глядит батарея роскошных шлафроков: лиловый атлас и золотистая тармалама, малиновый кашемир и шёлковые кисти, блестящие пуговицы и крупные пёстрые застёжки с позолотой, совсем как гусарские венгерки...
Крепдешин, кашемир, лебяжий пух, шёлковый шнур...
Следом Асю затапливает безудержной волной бальной пены: шёлк и тафта, атлас и поплин, муар и бархат, дымка и бахрома, драпировки, сутаж, широкие банты, тесьма, плиссировка, и всё это — под шлейфом сладкого аромата... Ася узнаёт бабкины «Восточные сказки», слышит лёгкое розовое масло и мяту, иланг-иланг и морозный хрустальный аромат «Парфюм де фурор»...
Когда входит граф, Ася стоит оглушённой и притихшей. Яков улыбается, в который раз за этот чудный день приветствуя свою ностальгию: перед ним стоит его Аля, его Александра — точёная фигурка, тёмные волосы, в глазах — удивление, восторг, целый огромный мир...
Он ждёт, пока Ася насытится, впитает, придёт в себя.
Выбор тяжёл, тяжелей даже, чем когда она собиралась на седьмое свидание с Валерой. Шмоток, конечно, и тогда было с наплывом, ещё и Аня добавила, но со здешними восторгом и бескрайностью дамского счастья не сравнить.
Уставшая от впечатлений, Ася почти без боя сдаётся вновь нахлынувшему приступу и проваливается в воспоминания, как в закипи светло-лиловой тафты, как в лебяжий пух: камнем, легко, глубоко и быстро.
Валера заканчивал в шесть, и в половине седьмого ей надлежало быть на станции Профсоюзная, чтобы встретить его с работы и провести вечер вместе...
***
Это был солнечный полдень пятницы, пары позади, впереди выходные и прогулка по последнему осеннему теплу, под руку с Валерой, таким высоким, таким серьёзным, отпускающим такие комплименты, что хочется то ли возгордиться, а то ли расхохотаться.
Асе в принципе нравится Валера; с ним надёжно, с ним предсказуемо, никаких тебе ревностей и треволнений. Ей нравится наряжаться и радовать своего «взрослого» мальчика — подумать только, он ведь уже четвёртый курс! И она, малявочка с первого, удостоилась его внимания...
Хотя, сказать честно, Асе не слишком приятно думать об этом в таком ракурсе: да, она первокурсница, но с чего это должно принижать её в глазах потенциальных кавалеров? Но Анька продавливает именно такую историю, а у Аси такое благостное и приятное настроение, что спорить не хочется: она, как сытый кот, греется на солнышке перед широким окном диванной, а Весёлова таскает туда-сюда, от шкафа к гладильной доске, Асины блузки, юбочки и палантины.
С образом возятся долго: благородное шерстяное платье жемчужного оттенка прекрасно, но «зажаришься в нём, вспотеешь и будешь вонять». Серый сарафан с зелёными и лиловыми разводами тоже хорош, но «слишком по-летнему, даже если с болеро». Белое платье «слишком парадно — не предложение же он тебе делать будет! — А кто знает? — Ахаха!» Клетчатая юбка со стальным отливом «слишком длинная, тоже взопреешь».
На суровый кожаный отцов диван летит сто десятая отвергнутая тряпочка, Анька падает на оранжевый пуф, Ася идёт за чаем.
После чашки крепкого чёрного со сладким казинаком они взглядывают друг на друга и хором приходят к компромиссу: тёмная юбка на ладонь выше колена («Немного офисно, но ножки у тебя красивые. Нужен только хороший верх...») и белая водолазка с рыжим шёлковым платочком. На платке — кошки абстрактных цветов, с выпученными глазами, яркими трубами, деревьями и скамейками. Анька повязывает платок так, что видно только рыжее солнечное нечто, которое очень хорошо гармонирует с распущенными волосами.
Образ завершают туфельки на высокой подошве, «благородно-дерзкие», как называет их Асина мать, и сумочка, в которую Ася прячет гигиеническую помаду, деньги, ключи, проездной, жвачку «Ледяная мята» и салфетки — простые и влажные. Сумка раздувается, Ася вытаскивает пухлую пачку «сухих» салфеток и отбрасывает прочь.
Потом долго вертится перед зеркалом и начинает нервничать. Сквозь обтягивающую водолазку просвечивают складочки жира. Под блузками и рубашками незаметно, а вот в водолазке... Ася одёргивает светло-кремовый трикотаж — обычно приятно скользящий, он начинает казаться липким, влажным и неприятным.
— Да что ты дёргаешь? — шипит Анька. — Всё нормально!
— Я жирная! — расстраивается Ася, порываясь влезть в шкаф и начать поиски наряда по новой.
— Нормальная ты! — шлёпает по кожаному дивану Весёлова. — Всё пучком! Начнёшь искать что-то другое — опять провозишься! Тебе уже выходить скоро!
Ася смотрит на экран телефона и ахает:
— Через полчаса!
А дальше всё как в ускоренной съёмке: в одной руке чашка с кофе, в другой блестящая губка для обуви, во рту зефир («Сколько гулять будем? Непонятно! Надо хоть что-то съесть...»), шоколадные слюни текут по подбородку, скатываются на ослепительную водолазку...
— Анька!
Анька срочно перевязывает платок с котами, пятно удачно скрывается за рыжими разводами, Ася проводит расчёской по волосам, втыкает серёжки, нацепляет кожаный браслетик — три шнурка с колечками-побрякушками, — и выпрыгивает в горячие осенние лучи. Откуда-то со стороны Серпухова надвигается грозная густая туча, но она ещё далеко, и Ася, утирая губы тыльной стороной ладони, приглаживая чёлку, летит, как последняя летняя бабочка, вбегает в последний вагон метро, кое-как переводит дыхание на короткой дистанции до Октябрьской, а перейдя на оранжевую ветку, уже спокойно едет до Профсоюзной, репетируя улыбку и придумывая, о чём заговорить при встрече.
В районе Ленинского проспекта мысли перескакивают на Ашан, который совсем по близости, и на то, как они с девчонками ездили сюда выбирать подарки одноклассникам к 23 февраля. Потом мысли неугомонно скачут в сторону школы, перелетают на институт, снова возвращаются к Валерке... Когда по громкоговорителю объявляют «Осторожно, двери закрываются, следующая станция — Профсоюзная», её начинает подташнивать от волнения, и по рукам раскатывается приятная слабость. В голову лезут прекрасные фантазии: вдруг он ждёт её посреди станции с цветами — с огромным букетом роз. Или, может быть, осенних маргариток — тоже хорошо: хоть и не так романтично, зато подходит к солнечному сентябрьскому денёчку. А может, герберы?..
Ася ласково улыбается девушке напротив, чуть не просыпает остановку, в последний момент выпархивает из дверей и цепляется сумкой за чей-то локоть.
«Вот уж точно бабочка — пришпиленная к поезду!» — мелькает в голове. Ася делает рывок, вываливается на платформу, сзади уже закрываются двери, и, чтобы не потерять равновесие, она выставляет вперёд ладони. Касается холодного пола самыми кончиками пальцев — и всё равно обидно.
Надеясь только, что Валерка не видел этого позора, быстро вскакивает, тянется за влажными салфетками («Как знала, ёлки-палки...»), вытирает ладони и тщательно оттирает кончики пальцев, как будто вмазалась не в пыльный гранит, а в коровью лепёшку.
Шарит глазами по залу, инстинктивно ища яркое пятно букета: в голове накрепко засело, что Валера будет с цветами. Не находит («Фух! Опаздывает немного»), выдыхает, собирается достать расчёску...
— Привет! Сильно стукнулась?
Он ловит её под руку, улыбается, взъерошенный, взмыленный, на носу какая-то грязь, ветровка, как всегда, оттопырена...
Ася краснеет, вздыхает, но старается улыбнуться искренне. Валера («Почему, почему мне постоянно хочется назвать его Володей?!») приобнимает её за плечи, и они заходят в поезд на противоположной стороне платформы — ехать обратно, к Октябрьской. Ася вдруг чувствует себя собачкой, которая выбежала встречать хозяина. И зачем ей было ехать до Профсоюзной, если они могли прекрасно пересечься на Октябрьской? Поела бы дома нормально и не грохнулась бы на виду у всех...
— Ты сама не своя с этим Володей-Валеркой, — ворчит вынырнувшая из мысленных пучин бабка.
— Ба, не лезь пока, — едва шевеля губами, просит Ася.
— А? — наклоняется к ней Валера. — Что ты сказала? Не слышу из-за поезда.
Ася улыбается и мотает головой. Они ещё и пять минут не провели вместе, а губы и щёки уже устали растягиваться в эту улыбку дурацкую.
В животе урчит, во рту сладко от съеденного зефира, шёлковый платок липнет к шее, водолазка липнет к спине, юбка колет через колготки, колготки сползают...
— Ладно, не ной, — пытается подбодрить бабка. — Нормально погуляете. Только чего ты с ним, как мышь с котом? Не бойся ты его так, поспокойней, поспокойней.
— Да что ты знаешь, — беззвучно ворчит Ася. — Компостировалась, поди, на своих балах в девятнадцатом веке...
Бабка вспоминает, как вытанцовывала на дне гондолы ночью в Венеции, когда из света были лишь фонарь далеко-далеко под мостом, искры в чёрной воде и блестящие глаза Яшки, — и только вздыхает. Что тут расскажешь мышке-Аське, которая вроде бы шальная, весёлая, далеко не безголовая, а с этим мальчиком делается будто сахарна куколка, красивая-глупая?
— Гуляй уж, — грустно усмехается она и уплывает в свой девятнадцатый — в розовый будуар особнячка на Грузинской, где, как ей кажется, повадился кто-то хозяйничать, и она даже знает, кто...
А Ася с Воло... Валерой так и едут: она — в колючей юбке, с прилипшей к щекам улыбкой, незаметно одёргивая колготки; он — спокойный, серьёзный, заключивший её в кольцо рук — не дёрнешься, не вылезешь. Пахнет от него... странно. Ася старается распознать запах («А чем ещё заняться? В телефоне не почитаешь, поговорить — шумно...»). Вытягивает ниточку парфюма-дезодоранта, потом — влажной шерсти (у Володи тонкий голубой шерстяной свитер; бежал к ней, вспотел...), потом — мыла, кажется... Но, как ни крути, никак не закрыть глаза, верней, не заткнуть нос на ещё один запашок — словно гороховой крупы из старого шкафа, словно остывшего горохового супа...
«Ну почему он не может быть, как Ванька у Аньки?.. Как Костик?..» — с тоской думает Ася, приваливается к дверям, на которых написано «Не прислоняться», вздыхает, склоняет голову и тут же попадается в ловушку Валеркиного поцелуя.
***
Но, когда они наконец-то выходят из метро на Октябрьской, встреча волшебным образом преображается: Калужскую площадь накрывают первые искристые сумерки, в небо вспрыгивают стеклянные столбики фонтанов, воздух становится прохладней, и юбка уже не колет, а водолазка не липнет. Правда, сбивается платок, и Ася срывает его, позабыв, что под ним спрятано шоколадное пятно.
Ну и ладно, уже почти темно, будет незаметно.
Комкает шёлковый платочек, суёт в сумочку и вскакивает на бордюр вдоль фонтана. Валера держит её за руку.
Она, балансируя, шагает, справа летят прохладные щекочущие брызги, слева смеётся и что-то говорит Валерка, и ей вдруг становится весело, хорошо, так славно, что, даже когда она вдруг вспоминает, что никаких цветов ей не принесли, ей не грустно и не обидно. Тем более что в конце концов Валера снимает её с бордюра, целует почти приятно, и за его плечом Большая Якиманка, оранжевые фонари, цветные светофоры, золотые линии летящих машин и целая, целая жизнь впереди.
А потом он говорит:
— Не хочешь выпить чаю?
— Я не против.
Ася старается обуздать клокочущее внутри счастье, но всё в ней кричит: да! Да! Чаю! Кофе! Лимонада!
«И с чего это я такая счастливая?» — думает она, отвечает на поцелуй, и у неё почти кружится голова, а потом они всё-таки выдвигаются в «Шоколадницу» — в золотой кофейный уют, который она просто обожает.
— Как просто тебя подкупить, — ласково, издалека вздыхает бабка. — Чашка чаю, пирожок...
«Кофе!» — непримиримо, но без всякой досады возражает Ася и всё-таки заказывает чай, потому что Валера уверен: кофе вреден. Чай с шиповником и финиками прекрасен, правда, ей по-прежнему неловко: кто платит? Кто же должен платить? Пополам — или он?.. Но на кусочке свежайшего «Наполеона» с клубникой и черникой она забывает о своих размышлений и просто глядит на Воло-Валеру, а к окнам липнет разбавленная туманным молоком темнота, вдали расплываются огоньки, и если бы не было вереницы современных домов, Ася бы даже разглядела их маленький домик на Никитском...
— Как прошёл день? — запоздало спохватываясь, спрашивает Валера.
Ася пожимает плечами, улыбается:
— Нормально. Две пары, потом дома... Помогала Серёже с математикой, потом Ванька к нам пристроился. Немного поболтали с папой по телефону, у него как раз был перерыв, — спорили про «Щегла».
— И как?
Ася не уверена, что Валера сам прочитал эту книгу до конца, но поговорить о литературе, особенно о той, что ей по душе, она рада всегда.
— Мне понравилось! Такая книга... тяжёлая и прозрачная одновременно. Мне так хотелось, чтобы Тео вновь попал к Барбурам. И вообще, очень понравилось описание их квартиры в Нью-Йорке. Мне кажется, Донна Тартт просто мастер детали и обстановки! И потом, после Нью-Йорка, этот пустынный район, где поселился его отец... Оттуда прямо дышит унынием, запустением, песком, жарким ветром... И вечными ледяными кондиционерами в помещениях. Один Попчик — отрада.
В Валеркиных глазах растерянность и гордость. «Гордится мной», — хребтом чувствует Ася и замолкает: теперь страшно что-то не то ляпнуть — вдруг разрушит эту волшебную гордость?
— А что папа? — выручает её Валера. Ася выдыхает: папины слова — не свои, папа сам за них ответчик. К тому же папа глупость не сморозит, в отличие от неё.
— Папа говорит, что книга хорошая, но детективный сюжет как будто пришит. Для покупаемости.
Ася хмурится, прикусывая губу. Когда отец только сказал об этом, ей показалось: вздор! А теперь, как часто бывало, она и сама приняла эту точку зрения.
— Может быть, — кивает Валера. — Я ещё не дочитал до этого. Если захочешь, потом обсудим.
Ася соглашается, но без прежнего энтузиазма: в понимании Валеры «обсудим» — это сядем и чётко поговорим о книге, а не вот так, мимоходом, когда пришлось к слову. «Обсудим» — значит, привлечём мнения критиков, отзывы, рецензии, литературные течения, какие-нибудь ещё чужие мысли. А зачем чужие, когда интереснее всего обсуждать свои? И не мысли даже, а в первую очередь впечатления? Мысли — то, что потом рождается. А впечатления — вот они, впечатались в голову прямо сейчас, сию страницу! Огромный букет в квартире Барбуров, вереница автобусов до Нью-Йорка, грязный голодный Попчик носится кругами под холодными звёздами, Тео и Пиппа, и их собственный Изумрудный город...
— А у тебя как на работе? — чтобы не сворачивать разговор, интересуется Ася.
— Ко мне сегодня прилетела осенняя бабочка, — приняв интригующий вид и пальцами изобразив над «бабочкой» кавычки, отвечает Валера. Ася вздрагивает: она ведь про себя так думала... Сравнивала себя с бабочкой последней осенней... — Захожу в кабинет — а там что-то чёрное лежит на процессоре, я думал — какая-то тряпка. А она раз — и шевелится! Думаю — сквозняк. Подхожу — и эта тряпка взмахивает крыльями и улетает! Я так и не понял, это бабочка была или летучая мышь...
— Летучая мышь? Ого! Как она к вам залетела?
Валера что-то рассказывает, но Ася почти не слушает: только смотрит заинтересованно и заинтересованно кивает.
Раньше её сильно смущало, что очень сложно находить темы для разговора и ещё сложней их поддерживать. А потом смирилась: в сущности, так было со всеми мальчиками, с которыми она так или иначе общалась. Может быть, это пройдёт через некоторое время. Должны же у людей появляться новые и новые точки соприкосновения! Общие воспоминания, интересы, просмотренные фильмы, всё такое... Со временем им точно будет о чём поговорить, а пока можно просто проявлять внешний интерес, удивлённо восклицать, хмыкать что-нибудь нейтральное, а самой пока думать о другом. Так и время для размышлений появляется... Уж самой с собой у Аси всегда найдётся, о чём поболтать!
Она смотрит в Валеркины глаза и примеряет: а каково было бы провести с ним вечер — по-настоящему? То есть не расстаться после вот такой чудесной осенней прогулки, а вместе прийти домой, чем-то заняться в оставшееся до сна время. Чем? Ей хочется попросить Валеру: опиши обычный вечер! Но что-то останавливает. Вдруг он скажет что-то, что придётся обдумывать, вдумываться, примеривать, примиряться... А портить эту самую чудесную осеннюю прогулку с искорками, финиками, Калужской площадью... Неа. Даже нелепое чуть-не-падение в метро кажется уже забавным. И то, что букета не было, — ну и ладно, он бы только мешался, куда б она его дела? И шипами роз, конечно же, порвала бы колготки...
И так здорово, что она не замёрзла, не вспотела, не заболела голова, не наседала бабка, и Валерка не нудел о вреде кофе, каблуков, общения с Весёловой...
Они добираются до Никитского пешком. Заметно холодает, Ася вытаскивает платок, расправляет и набрасывает на плечи. Видя это, Валерка снимает кожанку и набрасывает её на Асю.
Её счастье, вызванное уходящим вечером, после этого жеста становится почти отшлифованно-совершенным, в его кожанке она почему-то чувствует себя как птенчик в гнезде — и уютно, и страшно: а вдруг выпаду?
Куртка оказывается очень большой, почти до колен, и тяжелой: в кармане звенят ключи и ещё что-то плотненькое, вроде томика дорожной книжки в мягкой обложке. Сразу же становится тепло, и Ася готова догулять ещё хоть до Тверской, но снова не решается предложить: они ведь с Валерой договорились — до дома... А от Тверской потом ещё возвращаться через бульвары... И, хотя ей так хотелось бы гулять ещё и гулять — клумбы, вечерние ароматы, городская музыка, огоньки кафе, — она послушно сворачивает к своему дому.
Валера провожает её до самого двора и даже не смотрит на часы — для Аси это настоящая маленькая победа. Хотя, конечно, есть вероятность, что он заранее всё просчитал и посмотрел на онлайн-карте, сколько займёт маршрут... Ему ведь надо быть дома в десять.
Но даже эта мысль не вызывает яда — до того Ася утомлена и рада.
— Спасибо за вечер, — тихонько говорит он, останавливаясь. В доме светятся все окна, ей приходит в голову мгновенная молния — пригласить на чай... познакомить с мамой... Но она отвергает эту мысль. Валера не из таких, кто готов на раз-два на такой серьёзный шаг.
— И тебе, — шёпотом говорит она.
Они долго стоят, обнявшись, — Асе всегда было невдомёк, зачем ему это: ноги затекают, замерзаешь, особенно если ветер. Но она готова потерпеть. Не у каждой есть такой молодой человек, как Воло... Валера.
Ох, лишь бы его так не назвать никогда.
— Я тебе позвоню завтра, как обычно?
— Да, конечно...
«Как обычно» — это значит в семь пятнадцать, как раз, когда он выходит из метро после работы и пешком десять минут идёт к дому. Они разговаривают, как у кого прошёл день, что нового, какие планы — обычная светская беседа, частенько — с вымученными репликами и совершенно неожиданными поворотами от того, что не знаешь, что сказать. В какой-то степени Асе нравятся эти разговоры; в конце концов, она всегда знает: Валера позвонит в семь, спросит, как дела, скажет, что скучает. А кому ещё так названивают, а? Уж точно не Весёловой, у которой вечный карнавал-маскарад кавалеров, спонтанные гулянки и вообще не пойми что.
Аська вдруг зло завидует Весёловой и, чтобы хоть как-то компенсировать досаду, лживо спохватывается:
— Хотя нет! Не получится... У меня завтра пары до восьми...
Никаких пар у неё нет, одна лабораторная в обед, и всё, но откуда ему знать? А она так надеется, что он скажет: Ась, а хочешь, я тебя встречу? Прогуляемся после института?
Но он говорит:
— Ладно. Тогда позвоню попозже.
Ася вздыхает.
— Хорошо...
— Ну, до скорого?
— Ага... До скорого...
Прощаются, Ася, размахивая сумкой, взлетает по ступеням крыльца и у самой двери оборачивается: ей хочется разглядеть у тротуара Валерин высокий силуэт, хочется думать, что он не хочет уходить, а хочет смотреть на неё ещё долго-долго...
Но его уже нет. И в вечернем шуме не различить даже Валериных шагов.
Ладно.
«Мы будем жить этими сказками, пока не придумаем лучше».
Позже, уже после душа, смыв с себя и гороховый суп, и пыльный гранит, и фонтанные брызги, она сидит у себя в комнате и смотрит на Никитский бульвар. К ночи поток машин густеет, и, если расслабить глаза, они превращаются в золотые и апельсиновые вспышки и нити запутанного дорожного клубка.
«Как у бабы-яги», — сонно думает Ася. — «Интересно, куда выведет?..»
Она задрёмывает, облокотившись на подушку (посреди ночи очнётся от того, что ломит шею и страшно вибрирует чуть ниже правого виска, и проснётся мама, и будет носиться со льдом, холодным полотенцем и горячим чаем, но это будет потом, потом...) А пока Ася задрёмывает, и во рту, несмотря на лимонную зубную пасту, привкус чая и «Наполеона», в голове звучит Валерино «Ты такая красивая сегодня!», а в ушах — мерный гул кофе-машины из Шоколадницы и «Високосный год»:
Посреди огней вечерних и гудков машин
Мчится тихий огонёк его души. Тихий огонёк моей души.
***
Выныривать из того вечера на много лет вперёд (или назад) — холодно и грустно. Ася молча перебирает креп, тюль и кружевные цветы, пока в пальцах не затихает судорожное напряжение, а в мыслях — последние отголоски Валериных слов.
Наконец она успокаивается. Надо всё-таки выбрать наряд... Делает выбор в пользу прогулочного комплекта «барышни девятнадцатого века», неуверенно оборачивается...
Старый граф кивает, и Ася с величайшей осторожностью снимает с вешалки чехол с тёплой широкой шубой серого каракуля. Достаёт из ящичка перчатки («Зимние-не зимние, кто их знает, до чего красивы!») — тончайшей работы, кружевные, украшенные мехом и мелкими камешками. «Наверное, драгоценными», — рассеянно думает Ася, ослеплённая и позабывшая обо всех своих приключениях.
— Венецианские, — сдержанно говорит Яков. — Я подарил их Але... когда-то давно.
Ася кивает, всё ещё не в силах оторваться от бархатного великолепия в лавандовой пещере шкафа, от концентрированной эпохи, канувшей в Лету за два века до её рождения.
— Идёмте, барышня, — зовёт Яков Велимович и берёт Асю под руку. Он уже в шубе поверх костюма-тройки; выглядывает алый шейный платок, блестит цепочка часов.
Асю слегка волнует белый туман, клубящийся за стенами будуара, но Яков уверенно идёт вперёд. Ася, цепляясь за его локоть, благополучно преодолевает заградительную полосу прошлого и ступает в старый мир. А там...
Сияет и скрипит от лёгкого морозца снег.
— Куда желаете, барышня? Что вам показать? Блошиный рынок на Сухаревской площади? Вокзал? Лицей Цесаревича Николая? Воздушный театр в Нескучном? Петровский парк? Балет? Галерея?
У Аси и в её собственной Москве полным-полно развлечений, но она не привыкла расхаживать по выставкам и вернисажам. Выберется иногда в кино с братьями или Валерой или в торговый центр с Анькой Весёловой, но чтобы вот так, чтобы культурная программа — парк, балет, галерея...
Ей страшно показаться невеждой, и она просит:
— Давайте просто по свежему воздуху прогуляемся, Яков Велимович... — И прыскает в кулак: перед кем боится показаться невеждой? Где? В фантазиях своих, в галлюцинациях, во сне? — Кстати — а где мы вообще-то?
— Особняк Щукиных-Осмоловских, Малая Грузинская, — отвечает граф. — Тут жила ваша прапра... ну, вы поняли... бабушка до замужества. Тут она и теперь часто бывает. И я вот прихожу... Как в прежние времена.
Граф грустно улыбается, встряхивается, как собака, совсем как-то неинтеллигентно, и кивает спутнице:
— Так, значит, по свежему воздуху? Слово прекрасной барышни — закон во все эпохи. А уж если это говорит внучка моей милой Александры...
Чинно, рука об руку, тени минувшего и грядущего минуют узорчатые решётчатые ворота, оставляют позади красные кирпичные стены и пряничные резные крыши и вплывают в заснеженные лабиринты старых московских улиц.
Говорить не хочется, и усталости Ася не чувствует — даром что гуляла по Москве всю ночь. Но то была другая Москва. А эта — синяя и тёмная, сказочная, узорная, черепичная, печатная...
Они бредут снежным Камер-Коллежским валом, плавно сворачивают к Садовому кольцу. Звон конки тонет в сугробах, тонко и высоко звенят бубенцы и гудят колокола. У Аси от недосыпа кружится голова, и очень хочется есть («Так я всё-таки и тут материальна, выходит?..). Она спрашивает:
— Яков Велимович, а как тут у вас с питанием?
— Как везде, барышня, — нисколько не удивляется граф. — Проголодались — значит, в себя приходите. Айда в кондитерскую!
Время скручивается в спирали и кольца, проходит минута или час, они садятся на конку, а затем садится солнце, и к сумеркам, через Большой Каменный мост — он один во всей Москве светится электрическими фонарями, волшебными чудесами — доезжают до бывшей Кузнецкой слободы, будущей Новокузнецкой улицы.
Кондитерская точно такая, какой её помнит Ася, только без гирлянд электрических фонарей, без пёстрой вывески и козырька над крыльцом. Вокруг, вместо мелких кафе, столиков, кашпо и навесов — низенькие домики и тихие кривые улочки, под снегом мощёные досками и брусчаткой.
Яков тянет створку тяжёлых дверей, наружу льёт слабый зеленоватый свет, шаг за порог — и оба окунаются в сладкий, тёплый, золотистый аромат чая.
— Мой любимый — копорский, из иван-чая — мягко улыбается Яков. — А вот Аля, когда мы с ней здесь бывали, всегда выбирала каркаде. Я ей говорю: попробуй копорский, попробуй фруктовый... А она ни в какую. Упрямая у тебя бабушка, барышня Ася...
Ася слушает вполуха, вертит головой, вгрызаясь голодными глазами в стеклянные прилавки. За ними горы хрупких пирожных, сдобные булки, кексы с инкрустациями цукатов, конфеты в пёстрых плотных фантиках, тянучки и леденцы и пирамиды шоколадных плиток — впору мостить дорогу.
— Две чашечки чаю, — просит граф у пышнотелой дамы за прилавком. — И биточный пуаврад с шницелем по-венски.
Оглядывается на Асю и виновато-лукаво просит:
— Вы уж не обижайтесь, что я сделал заказ за вас. Но вам понравится, я вас уверяю.
Ася кивает, хихикает: как же легко он перескакивает с ты на вы! И усаживается за маленький квадратный столик у окна. Стол покрыт белой скатертью, в углу — ваза с заиндевелыми ветками («Наверно, вымочили и обмакнули в соль») и резная салфетница. За окном вечереющая Москва, мгла и вьюга. Асе приятно вытянуть гудящие ноги, вынуть руки из кружевных заледеневших перчаток.
Яков забирает у неё шубу, официант («Они, кажется, раньше назвались "половые"...») ставит на столик глазурованный пузатый глиняный чайничек и две фарфоровые чашки. Ложки бликуют в свете газового рожка, в кондитерской мягкие сумерки и редкие свечи. На тарелке возникает розовая воздушная башенка, во рту при взгляде на это великолепие собираются слюнки. Ася вооружается ложечкой...
— Потерпите, милая. Десерт лучше оставить на десерт, сейчас принесут горячее.
— Но ведь это кондитерская? — благодарно удивляется Ася.
Граф невозмутимо кивает, а через минуту тот же официант водружает на стол блюдо с тонкими, поджаристыми шницелями, обсыпанными мелкой хлебной крошкой, щедро перчёными, с веточкой зелени на горке рассыпчатого белого риса...
Ася нетерпеливо отрезает кусочек, накалывает на вилку и впервые пробует прошлое на вкус. На языке — ядрёный лимон, сладкая телятина, душистый перец, жгучая пряность... Чай добавляет терпкую нотку и мятную кислинку. Сделав три маленьких глотка, Ася принимается за венский шницель уже всерьёз и забывает о времени — во всех смыслах, какие можно вложить в это слово.
***
Когда они выходят на улицу, небо уже чернильно-обсидиановое с рваными просветами и мелкими белыми звёздами, обрамляющими облака. Ася слипающимися глазами таращится вверх, боясь рухнуть и уснуть прямо тут.
А сутки назад она глядела совсем на другие звёзды... Хотя, быть может, ровно на те же самые.
Интересно, где она проснётся?
Преодолевая стягивающую мысли дрёму, она задаёт очень важный, тревожащий её вопрос:
— Что дальше?
— А далее — зима, — цитирует Яков известного поэта. Поэта, который жил точно после девятнадцатого века.
— Но зачем мы с вами гуляли? — интересуется Ася слегка невпопад и заплетаясь языком.
— Вы гуляли со мной, но я гулял со своей юностью, — грустно отвечает граф. — Спасибо вам, барышня Анастасия. Спасибо за свидание с прошлым...
«Как романтично», — думает Ася без всякой насмешки и проваливается в мягкий, как самый светлый снег, сон. Ей снится, как они с Антоном пьют каркаде в «Шоколаднице» на Таганской.
Л. Толстой «Анна Каренина».
М. Митчелл «Унесённые ветром».
Роман Донны Тартт «Щегол».
К. Островская «Лучше».
И. Калинников «Тихий огонёк».
И. Бродский «Что далее. А далее — зима».