Особняк на Никитском: вид сверху
— Бабушка, я не могу больше... Я не хочу так...
С Асиного длинного носа скатывается солёная слеза. За ней — ещё одна.
Она утирает опухшие воспалённые глаза засаленным рукавом Анькиной куртки и утыкается в бархатную спинку дивана.
— Ба... Я не хочу... не умею... Забери у меня её... пожалуйста...
— Асенька, — бабка присаживается рядом, не касаясь, ведёт рукой над Асиными волосами, легонько похлопывает по спине. Ася ничего не чувствует, только слышит голос, шершавый, как бумага: — Ты ведь можешь оставить папку. Спрятать. Закопать. Сж...сжечь. — Бабка кашляет; слово даётся ей с трудом. Но Ася не в том настроении, чтобы улавливать полутона.
— Сжечь, — только и повторяет она. Бабка грызёт кулак и строит страшные рожи своему невидимому отражению в оконном стекле. Выпаливает:
— Или отдать мне.
— Да как я тебе отдам, — шепчет Ася, раздавленная одним: Антон... Антон...
Бабка наконец решается. Глубоко вдыхает — колышется накрахмаленная манишка — и идёт ва-банк.
— Ася. Только ты не кричи, не пугайся. Мы можем поменяться местами. Отсидишься в прошлом, а я всё исправлю.
Ася не сразу понимает, о чём она толкует. А бабка продолжает успокаивающе ворковать про усадьбу на краю соснового бора, про крестьян где-то за полем, про живые изгороди, про театр и лорнеты и про бал, который...
— Уже завтра, Асёнок. Хочешь?
Ася хочет прижаться к бабке, которая называет её сейчас совсем как мама, и хочет, чтобы всё решили за неё. Но прижаться нельзя: бабка бесплотна. А в остальном — старая графиня запросто считывает её желания.
— Повторяй за мной, Асенька. Слышишь?
— Слышу...
— Я, Анастасия Лыжина, по своей воле передаю хронофрагменты Александре Лыжиной...
— Это как так?.. Антон... Ба, а Антона вернёшь?
Голос у Аси дрожит совсем как в детстве. Бабка сверкает глазами:
— Повторяй!
— Я, Александра Лыжина... по своей воле... передаю хронофильмы...
— Хронофрагменты!
— Хронофрагменты, — послушно повторяет Ася, переставая вдумываться. Дом вокруг постепенно зарастает густой глухой ватой с запахом аптеки — от него в горле встаёт горьковатый привкус лекарств. Свободный пятачок остаётся только вокруг них, двоих Лыжиных, старой и молодой, настоящей и призрачной. Но Ася не уверена, кто из них теперь кто. Ватные облака наползают на диван, скрадывают углы ковра, они уже близко-близко...
— Повторяй!
— ...передаю хронофрагменты Александре Лыжиной...
— ...уступая место в текущем фрагменте, — подсказывает бабка срывающимся голосом.
— Уступая место в текущем фрагменте, — произносит Ася, глядя, как тяжёлое кудрявое облако тушит свечку.
— Согласная и понимаю, — взволнованно шепчет бабка, заламывая руки.
— Согласная и понимаю.
Ася закрывает рот, оконное стекло с визгом разрезает зигзаг молнии, и её вдруг подкидывает под потолок. Она визжит, сжимаясь, зная, что вот-вот врежется в острую ребристую люстру с сотней подвесок...
Но столкновения нет. Она открывает глаза и понимает, что лежит на полу отцова кабинета над гостиной. А иначе как объяснить, что видит она всё снизу? Но как странно... странно...
— Аааааа! — вот тут уж Ася орёт во всю глотку, потому что глотка-то, вместе с головой, торчит над полом, а всё остальное зависло этажом ниже.
Ей вторит другой возглас. Заливается от счастья бабка.
— Аська! Аська! Спускайся! — зовёт она, и Ася неуклюже падает вниз. Перед глазами проносится слоистое деревянное перекрытие между этажей, потом лепной бордюр у потолка, потом цветочный узор обоев, потом гардины, верхние створки окна, нижние, и, наконец, всё обретает привычный вид: Ася застывает над диваном. Можно сказать, почти сидит. А напротив неё в кресле воцаряется посвежевшая бабка, и это новый виток клипа ужасов, потому что бабка молодеет на глазах: букли темнеют, серебряные пряди мотыльками облетают на платье, а платье становится ей огромным, и вот уже стройная Александра Лыжина больше трёх веков от роду — как тростинка в мешке.
Бабка с хохотом собирает складки юбки, соскальзывает с кресла и пускается в пляс. Трясёт не до конца потемневшей головой, разбрасывает вокруг седые локоны...
Вокруг неё вьётся какое-то свечение. Ася забивается в уголок, наблюдая, не в силах осознать, а бабка танцует на носочках, приподняв десять юбок с рюшах и складках, и розовые бальные туфли картонными подошвами скользят по нечищенному паркету. Она смеётся и плачет вперемешку, выкрикивает что-то, взмахивает руками и ощупывает лицо, рассматривает длинные пальцы без единой трещинки и морщинки, розовые ногти, гладкую высокую шею...
— Ася! — зовёт она высоким, глубоким, звонким голосом, как жаворонок, и глаза у неё светятся такой радостью, что Асе становится даже совестно, хотя, кажется, бабка только что отобрала у неё молодость... или тело...
Тело отобрала. Оох... Ну во что же ты ещё вляпаешься, Асечка? Асечка-призрак?
— Аська, не бузи, — велит бабка (хотя какая она теперь бабка! Ровесница!). — Отдохни в прошлом. Я тебя быстренько проведу в свой будуар, побудешь там. Еду можешь из-за двери Алёне заказывать, голоса у нас теперь похожи... А я тут всё решу, моя милая. А ты отдохни. Отдохни, Асечка...
Асе чудится, что бабкины глаза загораются недобрым жёлтым огоньком, когда она подхватывает внучку за локоть и тащит куда-то вверх. Летать, что ли, не разучилась? Ася не сопротивляется. Их волочёт куда-то в вихре платьев, карет, кумачовых знамён и разрушенных дворцов. Бабка бодро перебирает ногами, Ася тащится следом. Потом что-то розовое и тёплое ударяет в глаза, как смоченный мятой хлопковый платочек от мигрени, — и Ася обнаруживает, что бабка укладывает её на огромную кровать.
Вокруг сумерки, и комната похожа на пёстрый балаган: развешанные по стенам платья, раскрытые шкапы и шкапчики, разбросанные чепчики, книги, перья и черевички и смесь ароматов в воздухе: ананас, анис, тмин, знакомая мята, какие-то благовония...
— Отдыхай, — шепчет бабка, укладывая её на высокие подушки, укутывая меховым пледом. Ася не чувствует ничего, только удивляется: если она стала бесплотной, как бабка прежде, как так одеяла не падают на кровать сквозь неё?..
— Спи.
Бабка кладёт ладонь, которая по-прежнему пахнет розовым маслом и немного чернилами, на Асин призрачный лоб, произносит витиеватые старинные слова — кажется, что изо рта у неё вылетают колдовские закорючки, — и Ася засыпает. Засыпает... засыпает...