Особняк на Никитском
Ася просыпается глубоко, очень глубоко за полдень. Холодное и яркое весеннее солнце колет сквозь ресницы. Ася разлепляет глаза...
Бабка, расплескав по полу синее платье, сидит на коленках и каким-то старинным пасьянсом раскладывает карты, вырезки, рекламки и объявленьица из газет. В стороне, как мёртвая птица, валяется выпотрошенная папка.
— Ба?
Старая графиня улыбается какой-то новой, умиротворённой улыбкой.
Свет не проходит сквозь её тело, как бывало раньше. Ася затравленно опускает взгляд: с серебристого пучка на макушке к подолу цвета виноградного тумана.
И видит то, чем обладает каждый человек, но чего нет ни у одного призрака.
Бабка отбрасывает тень.
Улыбается и тихо здоровается:
— Доброе утро, Ася. Я чаю вскипятила. Будешь?
Ася сглатывает и пытается отползти, но упирается в стену.
— Вы кто? — шепчет она.
— Графиня Александра Лыжина, — отвечает бабка. Тяжело, но изящно поднимается и подаёт ей руку — словно для поцелуя. — Твоя пятижды прабабушка.
— Как вы попали в дом? — не в силах поверить в материальность призрака, шепчет Ася. Голос куда-то пропал.
Бабка делает к ней осторожный, напряжённый шаг. Подол шуршит по паркету. Она касается Асиной щеки сухой морщинистой ладонью, от которой пахнет розовым маслом.
Ася улавливает запах «Арабских сказок». Он стал сильней и острее, как будто в их старый дом нагрянула Персия или как будто она сама переместилась на багдадский базар.
— Бабушка? — бесконечно удивлённо и испуганно твердит она. — Бабушка?
Графиня сжимает безжизненно повисшую Асину руку своими ладонями.
«Совсем как настоящие», — отмечает Ася.
— Ещё нет, — счастливо и робко смеётся бабка. — Ещё нет... Это пока, ненадолго, Асенька... Я пробую... Вспоминаю...
— Это точно вы... ты? — растерянно спрашивает Ася. — Как? Как?.. Ба?
— Я всё расскажу, всё расскажу, милая. Но надо решить вопрос с патрульными. Если они придут, я-то сумею вернуться, а тебе не убежать. Ты так устала, моя милая. Пей чай. А я расскажу.
Ася садится за стеклянный столик в гостиной и прихлёбывает горьковатый чай. Так никто не заваривал в их семье: ни мама, ни бабушка Августина, ни даже отец. Жгучий привкус имбиря, горько-сладкая облепиха, нотки лимона и мандарина.
— Называется «Транссибирский экспресс», — говорит бабка, наблюдая, как Ася мелкими глоточками цедит горячий светлый чай. — В честь поезда, который соединяет Европу и Азию. Из России — облепиха, из Азии — имбирь. Транссиб начали строить, когда моя Анечка родила Альбину. Твою пра-пра-пра-бабку. Ну или чуть попозже, может. Точно не скажу. Давно это было...
Графиня снова улыбается — тихо и светло. Ася не находит ничего сказать, кроме как:
— А-а.
— Пей чай, милая.
— А где ты имбирь нашла? И облепиху. Я думала, в доме уже ни крошки, кроме моей заначки...
— Взяла с собой, — хихикает бабка показывает на крохотный полотняной мешочек на груди. — Тут специи для чая. И кое-какие ключики. И кое-какие травы. Заведи себе такой, Ася.
— Что там с папкой? — напоминает Ася, стараясь смотреть на мир трезво и не увязать в призрачных бабкиных превращениях.
— Папка — это смеситель, — повторяет вчерашнюю фразу графиня, завистливо глядя на стеклянную Асину чашку. Вместо того, чтобы уточнить, что смешивает папка, Ася спрашивает:
— А почему ты сама не пьёшь?
— Не могу. Я сейчас не человек в полном смысле.
— Сейчас? А раньше? Потом?
— Не торопись. Всему своё время, Ась. Вернёмся к папке...
— А... да... Что она смешивает?
Бабка поднимает брови:
— Разве не ясно? Я думала, тебя волнуют насчёт неё более глобальные вопросы. Она смешивает прошлое и будущее.
— Это как?
— Ты кладёшь в кармашек на задней обложке фрагмент времени, и он отражается там, где находишься ты. В том времени, где ты.
— Фрагмент времени?
Разговор до того абсурден, что Асе кажется, будто она спит или просто забылась посреди заснеженного Варшавского шоссе и всё ещё идёт домой.
— Тут же не просто так собраны старые вырезки. Тут и календари, и журналы, и газеты, и карточки. И рисунки. И рукописи... Почему ты не веришь? — нервничает бабка. — Ты же помнишь, что случилось на Волоколамке? Как там образовался анклав из-за того, что ты положила газету с этой новостью в кармашек?
— Я не клала, — Ася растерянно мотает в кружке металлической ложечкой и не может поднять на бабку глаз. Глюк, призрак — ладно, она смирилась. Но настоящая! Живая! Тут? Из девятнадцатого века? Ну ведь быть же не может!
— Значит, он случайно туда попал. Ну а потом? Про первитин? Про галлюцинации?
— А! Так ты из-за этого появилась?
— Нет... Не из-за этого. — Бабка задумывается, склоняет голову. Ася замечает, какая у графини осанка, и невольно выпрямляется сама. — А может... Нет, не знаю, Асенька.
Ася молчит. Вопросы толкутся в мозгу, не находя выхода. Выстроились бы в очередь да вылетали изо рта. Нет же, мечутся толпой...
— Ладно. — Бабка хлопает в ладоши, встаёт, поднимает с полу папку. — Давай думать, как отвадить отсюда того патрульного.
— А он точно придёт? — сомневается Ася. Она вдруг начинает сомневаться во всём вокруг, и особенно — в своём собственном здравомыслии.
И вдруг бабка бледнеет и становится прозрачной.
— Он уже идёт, Ася. Он едет.
***
Следующие несколько минут обе ползают по полу, ища вырезку с нужными словами.
— Ба, а просто рукой написать и вложить в кармашек нельзя? — спрашивает Ася. Бабка, становясь всё более нематериальной, нервно мотает на палец седую буклю, качает головой. — А просто сбежать нельзя?
— Ну хорошо, ты сейчас сбежишь! И потом уже никогда не вернёшься, потому что будешь постоянно бояться: а вдруг он здесь?
— Ага...
— Не надо этих плебейских слов! И так от тебя набралась разговорщины...
— Ба! Он едет! Не до того сейчас!
Руки дрожат, и строчки рябят перед глазами; ноги болят после долгой ночной ходьбы; горло саднит: конечно же, простудилась. Нос заложен, и в голове какой-то туман... Ася упорно перебирает карточки, сухие вырезки, шершавые бумажки, глянцевые календарики... Неловко перелистнутая газетная страница ранит руку. Ася слизывает кровь, шёпотом ругаясь. Капля падает на чёрные строчки.
«...В 6.30 на 1-й Останкинской улице перевернулся грузовик, перевозивший военнослужащих срочной службы. Машина врезалась в столб и опрокинулась».
— Ася! Торопись!
А если он сейчас не там? А если не сработает? А если всё это абсурд, чепуха, нонсенс?..
— Нашла? Клади! — кричит бабка.
Ася нашаривает папку, суёт газетный клочок в кармашек, сминая край, пачкая жёлтую обложку кровью.
— Что дальше?
— Всё! Отойди! Не трогай её больше!
Она послушно отбегает, сжимаясь в ожидании взрыва, вспышки, чего угодно...
— Ты чего скрючилась? — смеётся бабка, и Ася с облегчением слышит в её голосе привычную насмешливость. — Всё! Сработает через пару минут!
Ася кивает и садится на пол. Из неё словно выпили все соки. Что делать дальше? Покопаться среди бумаг, найти что-то, что поможет вернуться к семье? На дом ей уже почти плевать, ей бы только выбраться отсюда...
«Когда ты вернёшься, всё будет иначе, и нам бы узнать друг друга...».
«Начинаешь повторяться?» — ухмыляется Ася личной, бесперебойной и неконтролируемой музыкальной шкатулке. В кармане вибрирует телефон. Надо же... Кто-то прорвался сквозь помехи!
В груди пружиной распрямляется надежда: родители! Мама!
Ася хватает телефон и кричит в трубку:
— Мама! Мамочка!
В трубке гул, какой-то шум, гудки, сирены...
— Мама!
— Это Антон. Антон! Ася, с Лилей всё в порядке! Где ты? Я еду к тебе! Где ты?
— Антон! — Ася цепляется за трубку, как за соломинку, трясёт её, пытаясь вытрясти шум и помехи, и продолжает кричать: — Антон! Антон! С тобой всё хорошо? Я дома! На Никитском! Приезжай... Приезжай пожалуйста... Антон! Ты в России? Или в Бачевске? Где ты?
— Я уже в Москве, — он смеётся, у него радостный голос, и у Аси отлегает от сердца. — Уже еду! Я в районе Останкино, постараюсь добраться побыстр...
Скрип. Вскрик. Резкий грохот. На том конце кто-то отчаянно, резко сигналит; звук ввинчивается в уши.
Ася отодвигает трубку, трясёт головой.
— Антон! Антон!
На непрерывный сигнал накладываются на чьи-то вопли. Что-то скрежещет.
— Антон!
Объяснение так ужасно, так неправдоподобно и так правдиво, что Ася швыряет телефон в стену.
— Антон! — плачет она и щиплет себя, и со всей дури бьёт кулаком по лбу. — Антон!
«Я в районе Останкино...»
«...В 6.30 на 1-й Останкинской улице перевернулся грузовик, перевозивший военнослужащих срочной службы. Машина врезалась в столб и опрокинулась».
Она переводит взгляд на часы с панорамой Патриаршего моста и видит, как длинная стрелка отлепляется от короткой и рывком перескакивает на левую половину циферблата. Шесть тридцать одна.
Зоя Ященко «Белая Гвардия».