Долгая дорога
— Я до сих пор не знаю, как вас зовут.
— Ольга.
— Ольга?..
— Ольга Михайловна.
— У вас есть телефон?
— Конечно.
— Тогда будем ждать, когда он позвонит.
— Он обещал позвонить тебе.
— У него нет моего номера. — Ася вздыхает, пытаясь сообразить: это была издёвка, или Антон в суете просто позабыл, что и вправду не спрашивал её номер.
— Будем ждать, — откликается Ольга Михайловна, абсолютно равнодушная к Асиным мыслям. Ещё бы. У неё только что больного ребёнка увезли непонятно куда. Ей не до Аси.
— Мне надо домой.
— Иди.
— А если он позвонит?
— Оставь свой номер. Я попрошу его набрать тебя.
Ася хмыкает. Сомнительно, что Антон прорвётся сквозь помехи связи, да ещё с Украины, да ещё два раза подряд. Но она всё-таки пишет номер прямо на обоях (Ольга Михайловна игнорирует вопрос, где бумага). Прощается и уходит.
Находиться в этой квартире дальше нет сил. Отчаянием пропитан весь воздух.
Бабка нудит про то, что не надо было оставлять одну бедную женщину.
— Ну и иди к ней! — взрывается Ася. — Я хочу домой! Хочу к собственной маме!
— Её нет на Никитском, — напоминает бабка.
— Я знаю! — орёт Ася и пинает подъездную дверь. Выходит на морозный вечерний воздух, запрокидывает голову и, кажется, впервые в жизни замечает в Москве звёзды.
Ничего удивительного: за последнюю неделю на улицах стало куда меньше огней.
***
Она добирается до знакомой остановки, усаживается на лавку, напяливает капюшон, обнимает себя руками и натягивает рукава до самых пальцев. Пытается задремать в ожидании первого утреннего автобуса. Видит перед собой марширующие патрули, и маленьких девочек, и красные кресты, и быстрые машины, и белые звёзды.
Ася засыпает и уже во сне с нетерпением ждёт частой грёзы: ласковой перины, тёплых, слегка шершавых бабкиных рук, душистой лаванды, золотистого рассеянного света сквозь прикрытые веки...
— Вставай! — верещит бабка. — Патруль!
Она вскакивает, как подорванная, и бросается бежать, оскальзываясь, спотыкаясь, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие, и вопя так, что перехватывает дух.
Следом грохочут сапоги, слышатся крики. Кто-то зовёт её:
— Девушка! Девушка!
Кто-то кричит:
— Стоять! Стоять!
Кто-то, задыхаясь, ругается сквозь зубы:
— Ну и прыткая! Где машина?
Понимая, что от машины точно не уйти, Ася сворачивает в переулок и, на своё счастье, видит высокое крыльцо с навесом. Карабкается через перила, не замечая лестницу в двух шагах от себя, прыгает в тень, и через секунду мимо проносится флагман отряда. Ася ойкает и выдаёт себя.
Она летит прочь, не чуя под собой уставших, отяжелевших, промокших ног. За ней шумят шаги, и какие-то палки летят следом, свистя за головой. Бабка истерит, держась за сердце. Выкрикивает: «Это я, это всё я! Меня ловите!»
Асе не до бабки. В боку жжёт. Свитер прилип и колет потную кожу. Рюкзак тяжело бьёт по спине, как будто в нём свинцовые шарики для невидимой пушки. Мысли скачут совершенно несусветные, в такт шагам. Ася взбирается по какой-то лесенке высоко-высоко, двери, двери, сетки, шаги за спиной...
Тяжёлая дверь впереди скрипит и взвизгивает так, что слышно даже сквозь грохочущее сердце. Что толкает и волнует эту дверь? Ветер? Это дверь на улицу? Ася не понимает, откуда берутся силы, но ноги печатают, как станки, ступень остаётся за ступенью, и вот она уже проскальзывает в щель, в лицо бьёт уличный мокрый воздух, но какой-то пружиной её тянет назад. Что такое? Что такое?!
Сердце сейчас выскочит и покатится яблоком по ржавой жести из-под ног.
Кто-то ухватывает её за рюкзак и волочит назад. Но дверь слишком тяжела, чтобы тот, кто догнал Асю, мог держать створку и рюкзак одновременно.
«Что за непруха», — мелькает у Аси в голове, и она выскальзывает из лямок рюкзака и пичугой порхает вперёд, к самому кра...
Самому краю крыши! Ася вскрикивает и несколько мгновений покачивается, глядя вниз: высота не такая уж большая, дороги не стали нитками, а люди спичками, — но по телу разливается ватная слабость, которая в секунду гасит адреналин. Всё, на что её хватает, — уползти за широкую кирпичную трубу и притаиться там, кусая губы и зажимая рот, чтобы не вырывался крик, чтобы не выдало тяжёлое сбитое дыхание...
Она не видит, что происходит у двери, но слышит осторожные шаги. Скрип жести удваивается: на крышу выходит кто-то ещё.
— Стой! — Голос запыхавшийся, но властный. — Не подходи! Крыша слабая.
— Э... где она?
— Упала. Ну-ка, держи, — тот, что стоит у края, кидает что-то («Рюкзак», — отстранённо думает Ася) напарнику. Напарник ловит. Звенит молния, шуршит ткань.
— Не здесь. Надо уходить. Быстро.
— Она точно упала? А если спряталась?
У Аси рот наполняется солёной слюной; она боится сглотнуть и впивается зубами в костяшки. Слюна течёт по пальцам, капает на жесть; к счастью, беззвучно.
— Упала. Я видел, — жёстко отвечает первый.
Скрип шагов. Грохот двери, лязг и звон. Ася скрючивается за трубой.
Проходит не меньше минуты, прежде чем она отваживается сглотнуть и встать. Шея сильно затекла; боль отдаёт в висок. Ася стонет, растирая одеревеневшие на холоде руки. Там, куда она впилась зубами, — мелкие розовые полукружья.
Вот теперь она точно вне закона.
Без вещей. Без документов. И предположительно мертва.
— Да как бы не так, — шепчет бабка, бледная, как мел в молоке. — Он видел, что ты спряталась!
Ася охает и снова сгибается за трубой.
— Тихо, тихо... Тихо, Асенька...
— Ба... почему так? Я хочу домой...
— Нельзя домой, Ася. У него твой паспорт. Там адрес. Он будет искать тебя именно там!
— Зачем он будет м-меня искать?
Асе хочется плакать, но от слёз на ветру будет ещё хуже: будет колоть кожу, опухнут и заболят глаза; только из-за этого она сдерживается. Но вместо плача начинает икать.
— Ба... ба... Что мне делать?
— Он тебя посчитал за лакомый кусочек. Бежишь — значит, скрываешься. Скрываешься — значит, чем-то провинилась, где-то набедокурила. Никого рядом нет — некому защитить. Я думаю, он вернётся за тобой, когда спровадит товарищей.
— Бабушка! — Глаза у Аси расширяются от ужаса, она вскакивает и бежит к двери. — Бабушка!
Ручка мокрая и холодная. Ася вцепляется двумя руками и тянет, тянет, не готовая поверить, что заперта, как зверёк в силках в ожидании охотника... Тянет, тянет... Ну!.. Ну! И отпускает. Бессмысленно. Конец.
На ладонях остаются ржавые оранжевые полосы. Она видит их отчётливо: почти вровень с крышей светит окно соседнего дома.
— Может, кинуть в окно что-нибудь? — отчаянно спрашивает она. Вдруг откроют?
— Так тебе и откроют! Ты бы открыла, если бы тебе ночью в окно прилетел шматок?
— Сейчас — нет, — отвечает Ася, но мысли работают лихорадочней некуда. — Ба! Я побегу по крышам!
— Куда ты побежишь? — хватается за сердце бабка. — Никуда ты не побежишь! Шею хочешь свернуть? Грохнуться?
— Предлагаешь сидеть тут? — бесится Ася.
И вдруг бабка оседает на ржавую крышу. У Аси в мозгу вспыхивает пунктиром: «Сердце!» Она бросается к ней.
— Эй! Ба! Ба, что с тобой? Ты как?
Видеть, как призрак кулём усаживается на пол, оказывается страшно и сюрреалистично. От ужаса Аля начинает хохотать, протягивает руки к бабушке, пытается нащупать пульс, но хватает только воздух...
— Убери руки, — хрипит графиня. — Что мне будет... Я ж не отсюда... Не во мне дело...
— А в чём?
— Рюкзак! Он забрал рюкзак!
— Да. И что? Ты уже почти ничего ценно...
— Там была папка!
— Ах, папка, — щурится Ася, тут же отходит от бабки и упирает руки в боки. — Значит, папка. Значит, моя бабуля наконец объяснит мне, что это такое.
— Ася! Это очень важный предмет...
— Это я и сама поняла, ба. Что это? Что эта папка делает? Что ты тогда орала про «догадалась»? Мне же не показалось?
— Ты и сама всё понимаешь, Ася... А если догадается и тот, кто её забрал... Это конец!
— Никакой не конец, — сжаливается Ася. У неё и так уже никаких сил, да тут ещё бабка убивается. — У меня твоя папка.
— Где?!
Ася распахивает куртку и достаёт из-за пазухи жёлтый прямоугольник. В сырой ночной темноте папка вспыхивает подсолнухом, маленькой сырной луной, ловя и отражая свет из соседнего окна.
Бабка снова хватается за сердце.
— Аська...
— Так что это за папка, бабушка?
— Тебе надо уносить отсюда ноги, Асечка. В любой момент вернётся этот громила... Давай уйдём. И я тебе всё расскажу.
— Да как я отсюда выберусь? — вспоминает Ася, и новой волной накатывает ужас.
— Айн момент, — обещает бабка, выхватывает из её рук папку и тает в воздухе.
С её исчезновением на крыше словно включается какой-то другой мир: становится темнее, и ветер, гнёт антенны и сносит к краю крыши какие-то обломки и клочки; тонко-тонко звенят натянутые провода. К Асиным ногам жмётся сухая жуткая листва, оставшаяся здесь, может быть, с прошлого века.
«Да нет, не может быть, — одёргивает себя она. — Листва так долго не живёт...»
«Люди тоже», — услужливо подсказывает подсознание.
«Бабка — не человек в прямом смысле. Она не людь... Она глюк...» — слабо спорит Ася.
В этот миг щёлкает затвор; она инстинктивно пригибается, уже понимая: вернулся тот мужчина, который запер её здесь.
Всё. Кошки-мышки кончились... Она закрывает глаза и бросается к краю крыши.
— Аська! Ты что?!
В голове гудит и звонит; бабка снова хватает и тянет её за подол. Ася оглядывается: дверь действительно открыта. Но щёлкнул не затвор, а замок. И открыл её не тот мужик, а бабка — бабка, которая каким-то чудесным образом умудрилась в который раз за вечер прорваться из небытия в материю.
— Не стой! Бегом! Он скоро вернётся!
Ася подхватывает папку, планирующую из бабкиных теряющих материальность рук, цепляется за перила и скатывается вниз, каждую секунду боясь увидеть впереди свет карманных фонарей, или дуло пистолета, или резиновую дубинку, или сапоги, или что угодно...
Ступени, ступени, ступени, сердце опять подпрыгивает до самого горла, новая порция адреналина раскатывается по жилам, и снова внутри вскипает неконтролируемый, дикий смех. Асе вдруг ни к селу ни к городу вспоминает, как ездила зайцем по чужому проездному. Что к чему?..
В этом путешествии бабка выступает её штурманом: велит, куда бежать, когда затаиться, в какую сторону сворачивать.
— Я смотрю, ты неплохо знаешь этот район, — на бегу выдыхает Ася.
— Молчи! Позже наболтаешься, если цела останешься!
— Ты обещала сказать... про папку... — Ася задыхается, но не сдаётся. Бабка рявкает:
— Позже! Стой! Стой!
Ася резко тормозит, выставляет перед собой руки и впечатывается в стену — хорошо что ладонями, а не носом.
— Замри! — шепчет бабка. Ася послушно замирает. Что-то перегорело внутри, и страха уже нет, а только усталость кладёт на плечи свои тяжёлые тёплые лапы.
С другой стороны кирпичной стены раздаются шаги и голоса. Ася не уверена, что это те, кто загнал её на крышу, но лучше переждать. И они пережидают: Ася, уткнувшись в стену, бабка, выглядывая из-за её плеча.
— Чего ты боишься? Они тебя не видят.
— Может быть, и видят.
— Как это?
— Если ты заметила, нынче вечером я слегка перевесилась в это время.
— В смысле?
— Из своего времени сюда перевесилась. Телом. А что было делать! Надо же было тебя выручать! И девочку ту... Лялю... Лилю...
— Ба, ты как будто оправдываешься... Из какого времени ты перевесилась?
— Для тебя как бы из прошлого.
— Что-о? Ты мой глюк, ба. Я с этим смирилась и живу. Не путай меня. Не выходи из-под контроля! Я и так с ума схожу...
— Да всё в порядке, Ася. Выше нос! Давай, вперёд. Они ушли.
— Так ты глюк? И что с папкой?
— Не надо родную бабушку называть таким неприятным словом. К тому же я не знаю, что это такое. А папка — это смеситель.
— Что значит «смеситель»? — теряется Ася, готовая услышать что угодно, только не этот водопроводный контекст.
— Если ты будешь стоять на месте, я ничего говорить не буду. Пошли!
— Куда мы идём, ба?
— Домой. На Никитский.
— Ты сказала, домой нельзя.
— Ну, если уж ты спрашиваешь про папку, я тебе помогу с ней как следует разобраться. И дома станет безопасно.
— Как это?
— Идём, Асенька. Идём, пожалуйста. На транспорте нельзя. Но мы очень далеко от Никитского. Если уснёшь где-нибудь, промёрзнешь, или опять кто-то найдёт... Давай потихоньку пойдём домой, милая. И я всё расскажу тебе по пути.
— Идём, — соглашается Ася, у которой от ласковых слов к горлу подкатывает ком и совсем слабеют ноги. — Я так устала, ба...
— Придём домой... Выпьешь чаю, ляжешь в постель, укроешься, согреешься...
В эту минуту бабка-глюк напоминает Асе её настоящую бабушку, Августину, мамину маму, которая жила вместе с ними, когда Ася ещё ходила в первый класс. Покупала Асе тайком от матери сладкие вафли с лимоном, кормила на улице мороженым и разрешала жевать жвачку. А когда внучка заболевала, заваривала чай с малиной, лимоном и мёдом — прекрасный и невероятно сладкий, пахнущий лесным и волшебным... Только пить такой чай можно было только до половины: дальше начиналась гуща с какими-то веточками, листиками и крупинками, горькими и несъедобными. Как тина на дне колдовского болота...
Ася шагает по притихшему Пролетарскому проспекту, проходит мимо тёмной громады закрытого рынка — заколоченные двери, огромная реклама с изображением тыкв и коров хлопает на ветру отклеившимся углом — и идёт по Каширскому шоссе: бредёт, бредёт, бредёт... Шоссе тянется бесконечно.
«День за днём, то теряя, то путая след, я иду в этот город, которого нет...».
Начинается снегопад.
Шаги стихают. Встречных машин почти нет. От снега становится светлее.
Фонари горят через один, но идти совсем легко. Звуки вязнут в белизне под ногами.
Ася вглядывается в странного цвета небо: на западе оно зловеще-розовое, алое, как над логовом сказочного злодея. Прямо над головой — серое, набухшее, полное невыпавшего снега. Впереди — чернильное, тёмно-синее, индиго, цвета гиацинта и чёрной смородины.
— Какая поэзия, — бормочет Ася, но вокруг действительно творится поэзия: серый свет расстилается гризайлем, раскладывается, как на ноты, на ночные ранневесенние тона: серо-зелёного чая, металла и угля, кварца, грифеля, маренго и антрацита. Ася ступает, и снег, схваченный мягкой ночной прохладой, поскрипывает под ногой. Хлопья лежат тонким ковриком на тротуарах, но на шоссе тают почти сразу из-за проложенных под землёй теплотрасс. Фонарный свет дробится в мокром шершавом асфальте. Проходя под огоньками, Ася стремится всем существом впитать их рассеянное золотистое тепло.
Она вспоминает, как под такими же огоньками впервые целовалась с Валеркой. Это было за девяносто восьмым корпусом; стояла глубокая, по колено, зима, дни толпились пасмурные и глухие, темнело рано. Золотые электрические нити опутывали кампус густой паутиной, у главного здания перемигивались оставшиеся с праздников гирлянды, и всюду была атмосфера мрачной, прекрасной сказки.
«Может, это огоньки и виноваты», — с досадой думает Ася. Раздражение царапается в груди и в горле, как надоедливый, застарелый кашель: затихает временами, но до конца всё никак не пройдёт. Сколько месяцев минуло, как расстались, а до сих пор скребёт, ноет.
Как некстати эти глупые воспоминания.
— Кажется, это называется «селфхарм», — говорит Ася вслух; не уверена, что правильно понимает суть термина. Но то, что она продолжает терзать себя расставанием с Валеркой, с мазохистским наслаждением выкапывая из глубины памяти разговоры и ведя с ним долгие диалоги, — иначе не назовёшь.
Она вздыхает и отдаётся воспоминаниям — своим, собственным, настоящим, точно существовавшим.
Это легко; уж очень похоже всё кругом, да и недалеко она от тех мест. И ощущения почти те же: сухие губы, ноги промокли, зябнут пальцы. Хочется спать — время давно за полночь, — и невероятный адреналин раскатывается по венам, раскалывает сознание на две части: Ася благонравная и Ася бесстыдная.
Бесстыдная загоняет благонравную глубоко в тень, на задворки мозга, велит погасить софиты и единовластно занимает тёмную сцену.
***
В руках у Аси роза с крупными шипами; они колют даже сквозь прозрачную обёртку. Огоньки и звуки долетают к заброшенному корпусу и тоже словно бы колют сквозь толщу снега. Асе и страшно, и весело. Валерка в цветной темноте кажется красивым, почти как ни у кого. Глаза, обыкновенно светло-голубые, как разведённая мутной водой гуашь, теперь серебрятся таинственно и непривычно. Тени скрадывают длинный треугольный нос и слишком высокий лоб. Не видно вечно оттопыренного из-за барсетки кармана, закатанных брючин и заляпанных ботинок.
Ася на секунду отвлекается от его лица, думая: что-то многовато недостатков у Валеркиной внешности. Но сейчас, во мгле, он кажется лучше всех. «Да так оно и есть», — чётко говорит себе Ася и с головой ухает в пропасть.
Губы у него холодные, снежные. Поцелуй слюнявый и приятный процентов на сорок. На остальные шестьдесят — мокро, непонятно, куда деть язык, ой, зубы, зубы его меня коснулись!
Валера не отрывается от неё долго. Ася уже успевает отойти от первой романтики, рассмотреть кучу щебня за его плечом, передумать свои мысли («Домашку по матану за сегодня бы доделать... Дома осталась кондитерская колбаса? Надо купить. И сапоги в следующий раз обязательно побрызгать этим антипромокаемым спреем...»).
А он всё не отрывается. Вампир, что ли?
У неё полон рот слюны, и уже плечи затекли, и ноги совсем замёрзли. Сколько можно-то? Если так, то ей это совсем не нравится, пожалуй. Поначалу было ничего, конечно, но...
Отстраниться сама Ася не решается, всё выжидает подходящий момент. За шиворот падает снег, стоять уже просто невозможно — она втихую переминается с ноги на ногу и поджимает в сапогах окоченевшие пальцы. Валерка, кажется, ничего не замечает. Ася изнывает.
И вот, наконец, момент! Спасение! Пивная банка летит откуда-то из снежной кутерьмы вверху и, задев Асю по плечу, шлёпается в снег.
Валерка задирает голову, освобождённая Ася нервно смеётся, вслед банке звёздочкой летит окурок, и Валера хватает её за руку и с ворчанием тащит прочь.
Ася думает, что кульминация пройдена, и сейчас они двинутся в сторону метро и потом к её дому, но ничего подобного: видимо, на уме у Валеры продолжение вампирского банкета, и он тащит её к другому крыльцу под старым балконом. Здесь ещё холодней, но, по крайней мере, не долетает ветер и почти не достаёт снег.
«Интересно, он долго ещё будет?» — с тоской вздыхает Ася, жмурясь навстречу новому поцелую. На удивление, во второй раз выходит гораздо лучше, и для того, чтобы разорвать «губ слиянье», пивной банки не требуется: Валера сам отлепляется от Аси, тяжело дыша и закатив глаза.
Асе смешно и немного противно.
Она ничего не смыслит в поцелуях. И всё-таки ей кажется, что то, что было, — едва ли верх изящества и совершенства. От этого — от Валеркиного несовершенства — она смелеет, протягивает ему руку в варежке и говорит:
— Пошли домой?
Он кивает, но видно: совершенно не понял, что она сказала. Ася держит розу на манер дубинки, Валерку — на манер мальчика в паре на утреннике в детском саду. Так они маршируют по заснеженной пустой аллее до самой площади у метро, а там она наконец расцепляет руки, считая свой долг перевыполненным сполна. Тонко намекает:
— Долго гуляли!
— Да... — тянет Валера.
Наводка не удалась, и Ася делает второй заход, более прицельный:
— Мм... Как пахнет вкусно. Чувствуешь? Это пончики в Макдаке!
— Я надеюсь, ты их не пробовала? — с отвращением выговаривает Валера.
Ася голодная и уставшая, дома ждёт матан, а завтра вставать к первой паре. Всё это даёт законный повод злиться на Валерку за недогадливость. Ей страшно хочется бунтовать, но она всё-таки сдерживается. С Валерой она вообще какая-то не она часто.
— Нет, не пробовала, — пожимает плечами, отвечает, как послушная девочка. Фу! Самой противно!
Валерка одобрительно кивает:
— И не пробуй. Идём? — и указывает на стеклянные двери метро.
— Идём, — вздыхает Ася. А уж было прицелилась на золотистый тёплый зал кофейни — вон он, в трёх метрах, и не обязательно пончики брать, можно кофе. Капучино с карамелью, например. И какой-нибудь тортик, «Наполеон» с ягодами! А лучше бы что-то поплотнее, потому что жутко и недовольно урчит живот: хозяйка с обеда ничего не давала, а скоро уже метро закрывается!
Хорошо хоть урчания под шубой не слышно.
В вагоне Ася смотрит на экран телефона и видит, что со временем погорячилась: до закрытия метро ещё почти четыре часа.
— Мне к десяти надо быть дома, — озабоченно говорит Валерка.
В метро беспощадный жёлтый свет и никакого романтического флёра: на месте и треугольный нос, и оттопыренная куртка, и предательски нечищенные серые ботинки.
— Я тебя высажу на Арбате и поеду дальше, хорошо?
«"Я тебя высажу на Арбате" — как будто на своей тачке меня подвозит!», — раздражённо думает Ася. Но Валере безропотно кивает.
Фу, самой противно!
— Ты на меня обиделась? — спрашивает он, ласково сжимая её руку в варежке.
«Нет, блин!»
— Нет, Валер.
Он едет с ней до Арбата, они прощаются у красно-синей информационной колонны, и, даже не дождавшись, пока она скроется вместе с уезжающим вверх эскалатором, Валера садится в следующий поезд.
С чувством досады, голода, закипающей мигрени и невнятного стыда, Ася выходит на улицу.
Пятачок перед станцией напоминает ей о прошлом лете: как раз тут они вышли с Костей, её одногруппником, прошлым летом. Тот день был прекрасен: гитары, и курица в духовке, и длиннющая прогулка по Царицыно...
Вот почему Валерка не Костик? Вот почему нельзя объединить?
Ася вспоминает, что недавно у Кости появилась девчуля, и трясёт головой, прогоняя воспоминания.
Падает крупный снег. Она идёт домой почти на автопилоте. Лишь задерживается ненадолго в подземном переходе: уличная группа играет искристое, наполненное жаждой жизни «Secrets» не хуже самой OneRepublic.
Напевая «I need another story... Something to get off my chest. My life gets kinda boring, need something that I can confess...» и местами нещадно перевирая текст, она добирается до особняка на Никитском.
В окнах уже светится неторопливая вечерняя сказка. Ася вспоминает новый чайничек, который отец недавно заказал в Японии для своих заварочных ритуалов. Ещё вспоминает, как братья собирались сварганить на выходных кондитерскую колбасу по какому-то старинному рецепту, откопанному в мансарде.
Телефон пищит сообщением.
«Мама, наверное», — с внезапной нежностью думает она. Но это не мама. Это староста в чатике группы. Завтрашние пары отменили — приезжает какая-то комиссия, будут проверять состояние аудиторий. Студентам соваться не велено.
Ася улыбается.
От неожиданной радости Валерка перестаёт казаться нудным и странным.
— Хороший мальчик, — согласно кивает бабка, которая весь вечер благородно молчала и не мешала Асиному свиданью. — Только скучноват. Больно правильный.
Ася смеётся и поддаёт носком сапога снежный камушек. Пальцы ледяные, губы обветрели, холодно и ужасно хочется есть, но тёплые окна уже совсем близко. Она прячет телефон в карман и входит во двор.
Калитка отрезает пелену звуков, стихает ветер, ласково переливается снег. Ася снимает шапку и стряхивает с плеч снежинки.
Из диванной, сквозь двойные стёкла, доносится «Secrets»; сквозь тюль виден мамин силуэт.
***
Ася улыбается. Вот она и добралась до дома, в который раз пройдя утоптанной тропинкой воспоминаний. Осталось дойти домой и в реальности...
Где-то играет музыка.
«И каждый вечер, в час назначенный (иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный, в туманном движется окне».
«Уж это точно глюки. Тут музыке взяться неоткуда...» — рассеянно думает она.
— Это переутомление, — говорит бабка, и сказка ночи, зимы и воспоминаний заканчивается вместе с Каширским шоссе. Ася сворачивает на Варшавское, и всякие мысли о Валерке уносит ветром. А там Большая Тульская, и Мытная — и наконец знакомые места: Большая Якиманка («Кажется, я была тут недавно...»), Патриарший мост, Волхонка, Гоголевский бульвар и Знаменка и, наконец, Никитский...
Ася подходит к дому уже на рассвете. От усталости ей кажется: сейчас она откроет дверь и шагнёт в прошлое — туда, где ещё не было ни приступов, ни бабки, ни карточек, ни патрулей. Может быть, шагнёт даже в тот самый вечер, где мама гладит папину рубашку, подпевая OneRepublic, братья кромсают печенье под присмотром экономки, золотится в мансарде торшер, а впереди — целая жизнь, и никаких, никаких революций и экспроприаций...
От воспоминаний о родителях у Аси в горле встаёт колючий ком. Уж лучше о Валерке, чем о них... Она снова трясёт головой, входит внутрь через дровяной сарай, вдыхает пыльный, холодный, родной запах и без сил съезжает по стене.
Хрипит:
— Ба. Что нужно сделать, чтобы солдаты сюда не пришли?
— Спи. Проснёшься и сделаешь. Я посторожу, — обещает бабка, и Ася падает в сон, как бабка временами падает в прошлое.
И. Корнелюк «Город, которого нет».
Р. Теддер «Secrets».
А. Блок «Незнакомка».