Белые палаты, восточный базар
Ещё не открыв глаза, чувствует: что-то не так.
Тело — непривычное.
Она легонько дёргает руками и ногами — шуршит ситцевый пододеяльник, — сжимает пальцы, возит по подушке головой.
Вроде всё на месте, всё своё. А что-то не так.
Наконец соображает: левая рука как будто онемела, и что-то её держит.
Открывает глаза: всё ясно, капельница. Что, так её заглючило, что дело до больницы дошло?
Ася обводит глазами пространство: его наполняет отрезвляющая белизна. Высокие потолки, арки белёных окон... Если бы ещё узоры, наличники, резьбу — были бы настоящие княжеские палаты.
Через минуту в мир приходят цвета: синий бордюр по стенам, зелёный плющ в прогалине между окон, разноцветные халаты бабушек на соседних койках.
Когда, как она тут оказалась?
Ася пытается выудить из котла памяти свежие воспоминания. Мысли путаются.
Что-то про дом и бумажки. Что-то про прошлое. Что-то про жёлтую машину скорой помощи и девочку с красивым цветочным именем. Кого-то увозят в этой машине... Эту девочку? Или её, Асю?
Кажется, её.
Ася пробует подняться и стонет от противной тянущей боли справа. Ещё болит живот, и голова тоже. Да что с ней опять такое...
— Тише, тише, — говорит ей кто-то. Слегка расплывается перед глазами, и Ася не сразу, но узнаёт маму. — Тише. Проснулась?
— Проснулась, — плаксиво тянет Ася, и голос у неё высокий и писклявый. Ей хочется, чтобы мама обняла её; она кое-как приподнимается, вытаскивает руки из-под одеяла... и взвизгивает на всю палату.
— Мама!!
— Что такое? Аська? Асенька! Что случилось, малыш?
Руки у Аси маленькие, пухлые, с ямочками на костяшках.
Она щупает щёки. Тоже пухлые. Дёргает волосы — совсем короткие. С ужасом смотрит на маму: у неё почти нет морщин, и лицо — как на старых фотографиях. Молодое-молодое.
— Мама, — выдыхает Ася. После этого сознание раздваивается: одной половинкой Ася помнит всё, что случилось, — и нынешнюю Москву, и Антона, и жуткую жёлтую папку, — а другой крепко застревает в своём истинном прошлом: в двух неделях больничного режима.
Детская половина живёт той самой жизнью, о какой Ася помнит; взрослая отрешённо смотрит на неё, как из-за стекла, даже не пытается вырваться, а только наблюдает, как течёт время... время...
Ася смотрит на мать и по шевелению губ пытается угадать, что говорит Алиса — звука почему-то нет. Зато картинка становится очень чёткой: видно каждое звено серебряной цепочки на шее у матери.
— Пососёшь шоколаду, мармеладу, — морща лоб, шепчет мать. — Почитаешь книжку...
Ей жаль Асю до слёз, но забрать из больницы никак нельзя: риск осложнений.
Маленькая Ася держится храбро, тянется к матери для поцелуя. Когда та уходит — долго не сводит глаз с окна, хотя что там увидишь за бушующим штормом с косыми струями и разноцветными зонтами, бесконтрольно мельтешащими в густом воздухе перед грозой.
***
Прямо за широким больничным парком, на который выходят окна Асиной палаты, — башня исследовательского центра. Что в нём исследуют — неясно. Не знает даже отец — Ася спрашивала, когда он заходил утром перед работой: принёс ей груши и читал миф о Полифеме, пока ставили капельницу.
Громада НИИ нависает над парком, над шестиэтажной больницей, над тополями, даже над облаками. Ася боится. Ей кажется, что башня — вовсе не башня, а застывший циклоп с огромным глазом ночного прожектора. По ночам страшно; особенно страшно во вторую ночь. Как прыжок с парашютом: перед вторым разом знаешь, чего бояться, и боишься в сто раз сильней.
Ася кусает уголок подушки и тихонько рычит, воображая, что она маленький медведь. Никому не дамся.
Как только сгущаются сумерки, циклоп зажигает свой оранжевый глаз. Ася вздрагивает. После вечерних процедур бабушки из палаты расходятся по домам: у всех дневной стационар. Ася остаётся одна.
Циклоп крадётся к больнице по крышам: скрипят, прогибаясь под его весом, козырьки, под крыльцом жалобно стонет погнутый фонарь. Ася исступленно грызёт подушку, бьёт серую перьевую мякоть под белым ситцем и наконец зарывается в неё лицом, прячась от призрака циклопа, который уже заглядывает в окно.
Раздаётся скрип.
«Он хочет открыть окно», — понимает Ася, вжимаясь в кровать. Кровать пахнет странно, неприятно: позже она узнает, что так пахнет любое бельё после прачечной.
Шорох. Скрежет. Затем тишина.
«Затишье перед бурей», — стучит у Аси в висках. А потом вдруг выплывает стихотворение, не пойми откуда взявшееся в голове пятилетней девочки:
Не может сердце жить покоем, недаром тучи собрались.
Доспех тяжел, как перед боем. Теперь твой час настал. — Молись!
Небо в окне разбивает на осколки первая молния, из туч громадной погремушкой гудит гром, и Ася, оглохшая, одуревшая от страха, наконец взвизгивает, скатывается с кровати и с криком, босая, бежит к дверям.
Кто-то перехватывает её крепкой рукой под мышками, сграбастывает в охапку и тащит обратно. Рука тёплая, шершавая, пахнет цветочным и горьким одновременно. Ася вырывается и мычит.
— Ма-ма!!
— Да стой ты, дурёха, — пыхтят сверху. Ася выкручивается из рук, шлёпается на пол, айкает, но не жмурится: когда страх перед тобой, уже не так страшно. Уже не так страшно, время бояться прошло, пришло время бороться!
Только с кем?
Из хлорной черноты палаты выплывают очертания невысокой старушки, почти как в сказке. Понять бы, в какой: то ли бабушка Герды, то ли старуха из братьев Гримм?
— Ни то, ни другое, — ворчит пришелица, волочёт Асю к кровати, усаживает на подушку. Достаёт откуда-то коробку, шуршит и протягивает ей жирный пряник, облитый белой глазурью.
Ася даже вспомнить не успевает, что у чужих брать нельзя, — вгрызается, голодная, как зверь, после всех страхов про циклопов, и урчит, первые несколько секунд даже не глядя на незнакомку.
Когда последняя крошка проглочена, пальцы облизаны, а глаза блестят в темноте, как у настоящего медвежонка, она шёпотом спрашивает:
— Вы кто?
— Александра Константиновна.
— Анастасия Ильинична, — машинально здоровается вежливая Ася.
— Анастасия Ильинична, — смеётся Алексан Драконстантиновна и усаживается на постель рядом с Асей. — Укройся. Замёрзнешь.
— Вы кто? — Ася отодвигается к самой стене, вжимается в подушку, глядит настороженно, как зверёк из капкана.
— Да бабушка твоя я.
— Неправда! — рассерженно шипит Ася, высовывая из-под одеяла руку и ощупывая связку бананов на тумбочке. Их-то как раз принесла бабушка, Августина. А эта, Драконстантиновна, непонятно кто. Ася грозится тонким писклявым голосом: — Я сейчас позову врача!..
Старуха вздыхает.
— Вечно так... Никому не везёт с первого раза. Не бойся ты меня, Аська.
— Зачем вы врёте, что бабушка?
— Так я бабушка! Просто пра...
— Неправда! Прабабушка в Валони. Она мне сегодня звонила!
— Да дослушаешь ты меня, егоза? — Пришелица теряет терпение, взмывает к потолку. У Аси отвисает челюсть. Она хлопает ресницами, глотает воздух, и, как рыба, не может выговорить ни звука.
Ливень за окнами утихает, просвечивает луна. Циклоп куда-то спрятался, и ласковый серебристый свет чётко указывает на привидение под потолком — грузноватое, в синем платье, в серой шали и красивых розовых туфельках без каблуков.
— Пра-пра-пра и ещё пра-пра бабушка тебе я, Ася. Александра Константиновна Лыжина.
Услышав свою фамилию, Ася слегка успокаивается. Хочет попросить Драконстантиновну спуститься из-под потолка — неудобно сидеть, задрав голову, и не по себе, когда кто-то, как шарик, так высоко, — но эта пра-тра-тра-тра, видимо, сама это понимает и снова присаживается на край кровати.
«Вроде бы она не пушинка, — думает Ася. — А кровать не скрипнула...»
Про скрипучесть она уже знает всё: её позавчера отругали, что скакала на матрасе, звенела пружинами на всё отделение.
— Я не отсюда, — доверительно шепчет старуха. — Но решила к тебе заглянуть, познакомиться. Как себя чувствуешь-то, Аська?
— Хорошо, — так же шёпотом отвечает Ася. Ей вдруг начинает казаться, что они играют в игру: надо, чтобы бабку никто не нашёл.
— Меня никто не найдёт, — самодовольно усмехается та. Ася немного пугается: ей кажется, что Драконстантиновна умеет читать мысли.
— Ну так, слегка, — смеётся та. — Пока ещё могу. А вырастешь — сложней будет...
— Так вы ещё придёте?
— Конечно. Кто ж за тобой приглядит тут.
Ася не спорит. Старуха ей нравится. Кроме того, она уверена, что всё это сон. В жизни же нельзя взлететь под потолок и узнать мысли.
— Ладно, Ася, спи, — улыбается старушка. — Потом приду. Только возьму вон ту бумажку, можно? — и тычет пальцем.
Ася оборачивается, глядя, куда это показала Драконстантиновна, но на тумбочке ничего нет. Даже бананы почему-то оказались на подушке.
— Какую бумажку?
— Да ну, мелочь. Ладно. Пойду.
— Не уходи! — вскрикивает Ася. Где-то за стеной, скрипя, ржаво хихикает железный циклоп с оранжевый глазом. — Не уходи! — орёт Ася уже во всё горло.
Вбегает медсестра, включает свет, утешает, баюкает, сулит конфеты.
Асю трясёт, но она ни в какую не говорит, кто здесь был, почему бананы на постели, почему одеяло на полу... Медсестра решает — приснился кошмар. Ася кивает, послушно забирается под одеяло, сворачивается клубком. На неё накатывает безысходный ужас: вот сейчас снова погаснет свет, и он тут как тут... Сны не повторяются, странная старушка больше не придёт...
Но она вылетает из-за холодильника в углу палаты, как только за медсестрой закрывается дверь.
— Не кричи больше, — шепчет она. — Посижу с тобой, ладно. Внучку понянчу, — она снова смеётся, зависает около Асиной постели, расправляет на коленях платье, как будто усаживаясь в невидимое кресло. — Сказку тебе?
— Да, — страх уходит, и на Асю наваливается сон. — Сказку...
Старуха взмахивает рукой, и от широкого, в кружевах, рукава по воздуху плывёт сладкий запах рахат-лукума, красного чая, цукатов и пастилы.
Ася видит жаркий восточный базар, пёстрые ковры и золотые лампы, узкогорлые расписные кувшины и корзины, полные вяленой хурмы, кумкватов и куркумы...
— Жил-был у старых Шёлковых ворот юноша, и была жила у него в бронзовой клетке прекрасная, как радуга, птица Симург...
Слова журчат, как арык в тени. Ася видит, как понимается от раскалённых плит золотистый жар. В нём драгоценными крохами клубится пыль, переливается на солнце розовым, фиолетовым, зелёным, как оперение Симурга — царя всех птиц...
Изумрудная вода, песочные стены, колонны-тростинки и высокое небо, как голубое стекло с разводами белой пыли, укачивают Асю пряной сказкой. Перестаёт ныть лоб, и вот уже сон накрывает её тёплой бабкиной ладонью:
— Спи, Ася, — шепчет она. — Спи...
Ася спит.
А. Блок «На поле Куликовом».