Особняк на Никитском
Ася идёт мелкими шажками — так мелкими глоточками едят горячий рыбный бульон, чтоб не обжечься. Но дом приближается стремительно и неодолимо: сперва на Асину макушку падает тень флигелька на крыше, потом плечи накрывает тёмная тень мансарды, и наконец вся масса дома скрадывает Асину фигуру, пригрев в сумерках своих стен.
Втянув голову, как цыплёнок, Ася ныряет в дровяной сарайчик позади дома и ощупью пробирается среди полешек. Когда-то сарай был забит до отказа, но было это в дальнем-дальнем детстве, когда топили камины, а мать проводила настоящие приёмы в бытность отца дипломатом. Теперь остались только мелкие обрубочки, опилки и картофельная шелуха на полу. Ася идёт на носочках, неслышно, как птичка, перепархивая с одного пепельного островка на другой. Шума ни капли, довольно думает она как раз в тот момент, когда спотыкается о старую кочергу и с грохотом валится на груду мешков. Жестяные банки гремят о листы толя. Ася вскидывается, барахтается, как жук-плавунец, вскакивает и бежит в дом: из сарайчика есть неприметная дверь на чёрную лестницу. На двери пудовый ржавый амбарный замок, но он никогда не закрывается; никто не знает об этом, кроме Аси, которая и вывела его из строя лет десять, а то и все пятнадцать назад, прочитав Осеевскую «Динку» и решив устроить дровяной сарайчик как в книге.
Сердце колотится мелкой дробью, Ася глотает старые запахи, и на глаза наворачиваются слёзы. Щекочущая пыль; алый шёлковый французский ковёр в каминной комнатке у зала, пахнущий тонкими мандариновыми духами, сколько Ася себя помнит; гвоздичное масло от моли; мастика из холла; влажный сладкий чернозём в заброшенном зимнем саду.
Позабыв осторожность, она скользит по пыльному полу. Войти в обуви не хватает духу, Ася стягивает ботинки и шерстяными носками развозит по паркету пыльные радуги. Из полуподвальных чёрных комнат взбирается на первый этаж. Ведёт ладонью по гладким мраморным перилам, привычным, бесконечно повторённым жестом обводит ладонью мраморный холодный шарик у основания. И застывает: тревога! Тревога!
Из гостиной раздаются звуки. Как апрельский снег, как майские лепестки, как мыльные пузыри. Звуки разлетаются и плавно опускаются на пол. Ася узнаёт ненавистные клавиши.
Но звучат они теперь совсем по-другому. Как будто дом плачет.
Ася зачарованно, околдованно, изумлённо, ошарашенно, испуганно крадётся вперёд и застывает среди сумерек, затаившись во всё ещё раскидистых, но уже пожухших зарослях пальм. В гостиной не горит ни одна лампа, но около огромного, с футбольное поле, рояля маячит светлячок экрана мобильного. Кто-то очень расточительствует, используя его в качестве светильника.
Привыкнув к пульсирующему свету, Ася различает очертания спины, склоняющейся и вздымающейся над клавиатурой. Над клавишами белыми бабочками порхают чужие пальцы. Ася быстро опускает взгляд на свои руки: под ногтями грязь, ни о какой базе и укрепляющем лаке нет и речи. Но тут же забывает, обёрнутая прозрачной плёнкой музыки.
Когда пианист заканчивает, Ася вздыхает. В воздухе кружатся последние перья и мыльные пузыри. Кода мелодии играет в кратковременной памяти. Ася забывает прятаться и стоит, прислонившись к косяку и поглаживая шершавые щупальца пальмы. Их никто не поливает, гостиную не топят; листья теперь совсем хрупкие, мёртвые. Пепельные жёлтые кусочки невесомо липнут к Асиным пальцам.
Пианист поднимается. Ася всё ещё уверена, что это призрак; но когда он с хрустом потягивается и поворачивается в профиль, она различает знакомую тёмную шинель. Вскрикивает. Зажимает рот рукой и падает за пальмы, но поздно: замечена.
Солдат приближается к ней быстрым неровным шагом. Гостиная, дом, вся Москва ложатся ему под ноги, а он просто идёт на месте. Ася хочет убежать, но чувствует себя заколдованной, обездвиженной принцессой, замок которой вдруг обернулся логовом зверя.
Незваный гость подходит ближе, и она различает мутные матовые пуговицы, квадратную пряжку, веснушки, серые глаза. Взгляд скользит по нему вверх-вниз, вниз-вверх, цепляется то за лычку с чёрной маленькой «э», то за грубо заштопанную прореху на манжете, то за сухой розовый шрамик, пересекающий бровь.
Оба стоят, боясь двинуться: равновесие хрупко, и весы только и ждут, пока пёрышко опустится на одну из чаш.
«Немая сцена, девятнадцатый век, объяснение в любви», — мелькает в Асиной голове цитатка из либретто. Не хватает лишь бильярдного стола, канделябра со свечками и горничной в белом чепце.
Наконец пёрышко падает, чаши качаются, Ася вздрагивает и сбрасывает оцепенение. Шевелится, стартуя, чтобы дать дёру, — и большая белая ладонь, левая пятипалая бабочка, что порхала над клавишами, стремительно-плавно движется к её руке. Ася чувствует растекающееся от неё тепло: как будто она — снежная королева, а к руке приложили ромашку или ландыш.
Широко раскрытые глаза «э» темнеют, и Ася с недоверием читает в них страх быть осмеянным. «Э» смотрит на неё вызывающе и робко одновременно, как уверенный в своей правоте простолюдин перед королём и как гость, разбивший редкую, дорогую, но ненужную в хозяйстве вазу.
— Здравствуйте, — хрипит Ася, косясь на заляпанные сапоги. Если она сейчас побежит, «гость» догонит её в три шага. Остаётся потянуть время. Может быть, среди солдат-патрульных встречаются люди, и этот окажется одним из них.
— Здравствуйте, — неуверенно и очень тихо отвечает «э». За его спиной сами собой нестройно пружинят клавиши, будто по ним пробегает кошка; «э» не оборачивается, потому что не слышит; Ася тоже не отвлекается: бабкины шалости, Аськины глюки.
— Вы тут... играете? — неестественно высоким голоском спрашивает она. «Э» кивает. — Красивая пьеса.
Ася чувствует себя очень неловко: всё в голове перемешалось. Ощущения, как маринованные овощи, высыпаются из менажницы предсердий, убегают из мозговой коры, крутятся в открытом космосе вперемешку: тревожно, боязно, ноты-бабочки, снежная пыль в воздухе, серые глаза, зрачок даже радужку закрыл, веснушки, шрамик этот... и буква «э» на погонах.
Ася смотрит на «э», и в ней вскипает злость, пыль поднимается с пола, пальцы скрючиваются, одно движение — и серый ураган обрушится на эти серые глаза, белые лычки... За дом, за город, за то, что она одна тут, как в вакууме, как в хронотопе, с этой папкой невнятного колдовства, и шляется по общагам и аэропортам, и пробралась домой, чтобы хоть какие-то ответы найти, а тут он, бабочек из-под клавиш выпускает, хотя в старом сукне одна моль сухими личинками...
— Прочь! — кричит она, позабыв об опасности и не считаясь с тем, что совсем безоружна. — Прочь!
«Э» представляется ей воплощением всего внезапного зла, свалившегося на страну. Лычки, брошенный на диван резиново-шерстяной чёрный плащ, нечищеные сапоги, длинные руки, которыми он касался её фортепиано!
— Эй, ты! — орёт Ася, совсем обезумев. На кончике языка — ржавый, сладковатый привкус бесстрашия. Она тычет солдата кулаком в грудь, и тот, пошатнувшись от её напора, делает шаг назад.
— Больная, — бормочет он, поражённый стремительным превращением хрупкой широкоглазой девочки с фарфоровой кожей в фурию со скрюченными ногтями и горящим взором.
— Зачем пришёл? Уходи! Это мой дом!
Ася неистовствует. Солдат пятится. Где-то за окном грохочет по стареньким камням тяжёлый грузовик, и огоньки пятнами алого и индиго скользят по лицам.
— Это не твой дом, — бросает солдат, шаря рукой позади себя и подхватывая плащ. — Уходи, пока не пришёл никто из патруля.
— А ты? — враждебно шипит Ася. — Ты не хочешь арестовать меня за то, что пробралась в собственный дом?
— Это не твой дом, — машинально повторяет солдат, к чему-то прислушиваясь. — Это госсобственность.
Ася быстро прикидывает в уме: два дня с тех пор, как сбежала отсюда с одним рюкзаком. «А как целая жизнь. Как странно, что ничего внутри ещё не разорено», — думает она.
— Отряд заёмщиков придёт завтра утром, — отвечает на её мысли «э». — Они изымут, что посчитают нужным. А ты больше сюда не суйся.
— Почему они придут так поздно? — спрашивает Ася, судорожно оглядываясь: ища, чем бы, в случае чего, защититься, и высматривая, что изменилось. Навскидку — ничего, только пыль, паутина... Вот так вот — всё это время она могла обитать в собственном доме, нигде не скрываясь.
Ася представляет, как заваливается в усыпанную подушками кровать, как ставит на тумбочку заварник и бульонницу, которую использовала в качестве чайной чашки, как достаёт из буфета кедровые орешки, складывает в пиалу маленькие сухие светло-розовые безе, вынимает с полки кни...
— Ценные бумаги и драгметаллы забрали в первый рейд, — говорит солдат. Ася не может ответить: щиплет в горле, и в животе тугой острый узел.
— Уходи, — просит «э» почти спокойно.
— Некуда, — хрипло шепчет Ася и сердито утирает глаза.
Патрульный нервно кусает губу и разглядывает её в упор. Ася замирает, шкуркой чувствуя, что решается её судьба. Она вдруг пугается самой себя: что на неё нашло? Это же военный. Солдат. Хорошо, если он просто выгонит её. А может арестовать. И тогда прощай эксперимент с папкой, Франция, встреча с родителями и вообще всё, всё, всё...
— Я буду здесь до утра, пока не встречу заёмщиков. Можешь переночевать здесь. Но чтобы затемно убралась. Поняла?
Ася кивает, а у самой трясутся поджилки. Не может быть, чтобы всё вышло так просто, чтобы он от неё отвязался так запросто. Это какая-то ловушка, хитрая западня, да?
«Да, ба?»
Бабка молчит. Дурной знак
Тем временем подгибаются коленки, и Ася, голодная, двадцать часов толком не спавшая, оседает на паркет.
— Привет, моя дорогая, — вдруг ласково и встревоженно здоровается бабка.
— Ба?.. — хрипит Ася. — Это что?
— Эй, эй, — зовёт её солдат, вытягивая из вязкого, тёплого, как персиковый кисель, тумана. А Асе там тепло и уютно, там пахнет бабкиными рахат-лукумовыми духами, сладкими орешками, пудрой, сливовым бархатом...
— Оставайся, — предлагает бабка, и Ася видит её обеспокоенное лицо близко-близко: бледная карамельная помада, седые спиральки буколек, морщинки, кружево наколки, жемчужные серёжки: крупный розовый шар в россыпи белых жемчужинок. Она бы так рада просто уснуть, бабка поглаживает по спине, берёт её руки в свои сухие, шершавые ладони, но прежде чем уснуть, нужно спросить про папку...
— Потом, Асечка. Отдохни немного, — просит бабка и Ася соглашается, не в силах бороться с усталостью. Но густой запах какао заманивает её назад. Сквозь виньетку грёз она видит, как «э» протягивает чёрную надорванную упаковку, похожую на плоскую плашку. Упаковка шуршит полуметаллическим серебристым шорохом: фольга. Ася откусывает шоколад и возвращается в реальность.
— Антон, — представляется солдат, и Ася с облегчением думает: вырвалась.
Что-то тёмное есть в том рахат-лукумовом царстве. Что-то чужое.
«Антон» — звучит в ушах. Что ж, можно больше не называть его безликим «э».
— Есть тут чайник?
— В кухне, на буфете, — на автомате отвечает Ася и спохватывается: — Но воды нет. Водопровод отключили ещё до того, как нас выгнали. И электричества.
— Будет, — обещает солдат и уходит. Гремит где-то в котельной. Потом что-то журчит и булькает в недрах стен и под полом — как будто дышит, пробуждаясь, гигантский монстр. Асе чудятся мохнатые лапы и прозрачный живот-желе, как у водяного. Она забивается в уголок дивана и сидит там, широко раскрыв глаза, до тех пор, пока не возвращается «э». «Не «э», Антон», — напоминает себе она.
— Поставил чайник, — весело, но чуть настороженно сообщает он. — Будем пить чай. Хоть согреешься, а то совсем синяя. Ешь шоколад.
Ася укутывается в шубу и жрёт чёрные сладкие плитки, больше похожие на гематоген, чем на «Алёнку» или «Альпен Голд».
В кухне закипает чайник. Солдат роется в плаще, вытаскивает из внутреннего кармана длинный плоский герметичный пакет. Рукавом стирает пыль с низкого стеклянного столика у дивана и выкладывает на него содержимое: пирамидки с чаем, цветные конвертики с сахаром, сухие галеты и запаянную в плёнку нарезку копчёной колбасы. У Аси текут слюнки.
Но брать еду у незнакомца невежливо, думает она, забывая про скомканную фольгу в руке.
— А ты представься, — хитро смеётся бабка. — И как бы знакомы будете.
— Ася, — говорит Ася, сминая фольгу и не смея потянуться к колбасе.
— Что? — поднимает голову солдат. Он колдует над какой-то жёлтой баночкой, по размеру — не больше баночки для дорогого крема вокруг глаз. Льёт туда из чайника, плотно приминает пальцами гибкую крышку из серебристой фольги, отставляет в сторону.
— Три минуты — и будет готово.
— Что это? — спрашивает Ася, косясь на банку. — Суп?
— Вроде того. Суп с лапшой, — усмехается Антон. — Давно ты голодная?
Ася задумывается. Перекус в голландском домике в счёт?..
— Не помню, — вздыхает она.
Три минуты оба сидят молча. Потом Антон снимает с банки фольгу, достаёт две пластиковые вилки, протягивает одну Асе.
— Как вилкой есть суп?
— А ты попробуй.
«А давно мы на ты?» — запоздало удивляется она и тянется к банке.
Конечно же, одной порции заварной лапши на двоих не хватает. И колбасы, и всего остального. Ася чувствует, как пища падает в желудок, как детальки тетриса, но заполняет только нижний уровень. Ей хочется ещё и ещё. Она смотрит на Антона испуганно и вопросительно.
— У меня нет больше, — хмурится он. — Это дневной паёк.
Но его рюкзак говорит другое. Ася уверена: в объёмистых глубинах скрывается ещё несколько жёлтых банок. Антон ловит её взгляд, прикусывает губу:
— Там сестре.
— Сестре? — спрашивает Ася и, сама не отдавая себе отчёта, улыбается. Сестра. Хотела бы она, чтобы у неё была сестра.
— Она болеет, — сухо говорит Антон. — Врачей нет.
— Моя мать работала врачом. Раньше.
— А где она?
— Во Франции. Твоими стараниями, между прочим! — как сухая спичка, вспыхивает Ася.
— Моими?!
— А кто ворвался сюда в своре солдат? Кто изъял наш дом? Кто, кто устроил всё это?! А теперь ещё пробираешься тайком! Мародёрствуешь!
— Я не из прихоти в патруль пошёл! У меня сестра больна!
— Ой-и! А у меня — братья! Родители!
— У меня тоже есть близкие! О них-то ты никогда не думала!
— А вот ты о моей семье, о моём доме, видать, чересчур заботишься! Следишь, чтоб пианино не расстроилось!
Антон не отвечает.
— Что? Что молчишь?
Он резко разворачивается и вцепляется в спинку дивана. Глаза — Ася замечает, что они у него тёмно-серые — блестят. Он шевелит губами, в последний миг проглатывая готовые сорваться слова. Вместо этого совершенно внезапно и для себя, и для Аси спрашивает:
— А ты сечёшь в медицине?
Ася, опешив, слегка кивает.
— Училась?
— Как сказать... Я в детстве ненавидела гимназию, сбегала с уроков. Домой было нельзя — нянька, гувернантка. Отец узнал бы — ругался б. Сильно. А мама ничего... Я бегала к ней в больницу вместо уроков.
— А кем она работала?
— Заведующей, — удивлённо отвечает Ася — как будто это подразумевается само собой.
— А... Так она не практиковала.
— Кто тебе сказал? — вскидывается Ася. — Ещё как практиковала! Она вообще-то начинала медсестрой!
— Вот это да. Я-то думал, при ваших деньгах...
— Деньгах, деньгах... Особняк вообще-то папин, — зачем-то врёт Ася.
— Если так... Короче, — Антон ещё крепче сжимает спинку дивана, хмурится, смотрит куда-то в пол. — Хочешь поехать со мной? Посмотришь, что с сестрой?
И добавляет как-то пристыженно и виновато:
— У нас дома есть ещё... еда.
Ася согласна.