Шереметьево. Анонимам не ответять
Прошлявшись по утренним улочками, дважды испугавшись собственной тени, Ася решает податься Шереметьево. В аэропорту такая шипящая, мятущаяся, невнятная сутолока, что ей точно никто не помешает, никто не заметит — уж где-нибудь она сумеет приткнуться. Вопрос только, как туда добраться.
Она притаивается в уголке снежного двора, щурится от первого солнца и проводит ревизию своих запасов. В булошной Ася тихонько уложила в рюкзак солонку и завернула в салфетку три кусочка хлеба. В боковом кармашке осталась мятная жвачка. Ещё есть пустая белая термокружка, и всё. Негусто. Вывод: либо она тратит все кредиты на транспорт, либо покупает еду, но никуда не едет.
Ася выбирает Шереметьево, но по безалаберности своей, по сонливости и непривычке к самостоятельным путешествиям через два часа обнаруживает себя не в международном аэропорте, а на подъезде к усадьбе Шереметьевых в Кусково. И в ужасе таращится из забрызганного снегом окна на еловые лапы, кедровые ветви и сосновые корни.
— Я тут на балах танцевала, — хвастается бабка, с кряхтением вытаскиваясь из ледяного автобуса следом за Асей. Не дожидаясь внучку, бодро семенит по снегу прямо к усадьбе, указывает узловатым пальцем куда-то в крышу: — Тут, говорят, граф свою незаконную жену замуровал. А там, в подвале под конюшней, у него было подпольное варьете. Ох и красотки там, говорят, плясали! Хотя, может, врут всё, — бабка подмигивает и манит Асю за собой. — Чего встала? Околеешь.
— Я не туда приехала, — медленно выговаривает Ася, хлопая по карманам в поисках неведомо как завалявшейся мелочи: кредитов на обратную дорогу уже нет. Автобус с шипением закрывает двери и, потряхивая содержимым, дребезжит прочь. По спине разливается ледяной пот. Ася запоздало думает, что можно было бы умолить водителя взять её бесплатно, отдать ему что-нибудь взамен билета, но поздно, поезд уехал, целуйте рельсы...
— Поезд уехал, цалуйте рельсы, — развязно вторит бабка. — Ну что ты нос повесила, голубушка? Айда на бал! Тут и бильярд, и секретарь, и покер, всё, что душеньке угодно!
— Да ну! — злится Ася, клацая зубами. — И кто ж нас туда пустит?
— У меня связи, — таинственно свистит бабка и шустро, не оставляя следов, не отбрасывая тени, семенит к крыльцу в обрамлении колонн, ваз, увенчанных шапками снега, и фарфоровых от ледяной белизны статуй венер и амуров. Ася движется за ней по длинной кедровой аллее, неведомо кем и когда высаженной, вымахавшей до гигантских размеров и скрывающей солнце, похожее на фольгу от плавленого сыра: такое же золотистое и мягкое.
Постепенно кедры с липовым подлеском сменяются елями, и снег с их широких бледно-изумрудных лап сыпется Асе за шиворот и в лицо.
«Куда я иду?» — думает она, взглядом перечёркивая солнечные полосы на снегу. — «Что вообще происходит?..»
В огромном доме сумрачно и пусто; солнце бьёт из высоких узких окон (широкие, нижние — заколочены и завешаны мешковиной), и его лучи доходят до пола как сквозь толщу морской воды: зеленоватыми и блестящими. Отопление отключено, складчатые портьеры покрыты изморозью — хрупкий жемчужный узор по закипи вишнёвого бархата, — а вуаль так и выпрыгивает, выгибаясь парусом, в распахнутое окно.
Ася принюхивается в надежде разыскать съестное: голод преобладает над неизвестностью. Но пахнет только отмокшей масляной краской, сырой глиной и молью, а ещё немного воском и чем-то сладким, вроде канифоли.
Холл дома Шереметьевых встречает Асю, словно снежную королеву: тишиной и нетронутостью, тёмными тонами шпалер с видами летнего парка и прищуром императрицы. Вроде бы дом жив, а как будто кто-то ледяным волшебным посохом заморозил время, «исчезнул» людей. Тут отставлен от стола стул, будто клерк только что оторвался от картотеки; тут шуршит на ветру страницами незакрытая книга (по переплёту меховая оторочка из снежинок), тут грозно щурится слепым глазом оставшаяся без питания сигнализация.
Без питания. Ах вот в чём дело, вот почему так пусто. Музей отключили за ненадобностью — ни тепла, ни света. Работники ушли. И Ася тут одна, за полтора десятка километров от Москвы, с бабкой и её старинными подружайками, которым она проигрывалась в мушку в стыд и срам.
Бабка, легка на помине, выныривает из-за плеча (от неё нырка легонько колышется занавеска):
— Аська, давай на третий этаж! Там склад декораций для домашнего театра. Страсти!
— На что мне туда, — бурчит Ася, потирая красные, в цыпках, руки и соображая, что бы предпринять. Внутри, конечно, теплее, чем на улице, по крайней мере, не дует ветер, но и тут она скоро совсем окоченеет.
— Я хочу посмотреть на них! Ах, какой бархат на портьеры пошёл! Граф, говорят, за шитьё отдал полмиллиона. А какие кушаки у платьев, Ася! Одиллия, Одетта... пайетки... блёстки...
— Ты что-то путаешь, ба, — раздражается Ася. — Чайковский был позже Шереметьева.
— Да что ты понимаешь. Не Чайковский выдумал белого и чёрного лебедей, а Петипа, ещё в восемнадцатом веке! Пошли!
— Совсем свихнулась, ба! Иди сама, если так охота!
— Не могу, — жалобно тянет бабка и кряхтит, будто разыгрался призрачный артрит в обтянутых серым шёлком коленях. — Не могу, Асечка! Как я от тебя отойду-то? Ничего и не увижу того, что ты не видишь!
Ася, давно смирившаяся со своим глюком, послушно тащится вверх — всё равно делать больше нечего, авось, там будет теплее. В такой тишине шум подошедшего автобуса будет слышно издалека; успеет спуститься. А там как-нибудь уболтает водителя вернуть её в город. «А пока потешу бабку», — весело-злобно думает Ася и размашисто шагает вперёд по тёмному скрипучему паркету, кое-где совсем облысевшему, кое-где покрытому ветхой ковровой дорожкой.
У подножия лестницы Ася застывает: с высоты пролёта между первым и вторым этажом на неё, не шевелясь, глядит огромный белолицый старец в сером балахоне. На старца смотрит мужчина с бородой и смоляными кудрями, в красной рубахе и в синих джинсах. Оба замерли. Ася не сразу соображает, что оба написаны маслом. Поднимается, шагая через ступень, подходит к громадной раме. «Разговор», Игорь Бабайл — последние буквы фамилии затёрты.
Ася смотрит на белого старца, не в силах оторваться, и даже не слышит, как бабка бормочет во власти ностальгии:
— Голландский домик... Итальянский домик. Копия Версальского дворца. Да, в Кусково жили на широкую ногу...
А потом старец с полотна подмигивает Асе, и та, прикусив язык, бросается прочь. Бабка с оханьем летит следом, перед глазами мелькают изразцы, камины и часы, позолота и плесень, вазы, рамы, канделябры, бюсты... Ася в один ланий прыжок пересекает Малиновую гостиную, где стены будто пропитаны бледной ягодной кровью, минует вычурную парадную спальню, в которой в жизни никто не дремал, кроме смотрительниц музея. В кабинете-конторке едва не спотыкается о столик для хранения нот, потом — узкая, как пенал, диванная, библиотека, ещё одна роскошная опочивальня с голубыми подушками... В картинной, среди позолоченных рам, полуголых дам и шёлковых обоев, Ася выдыхается и даже притормаживает, держась за бок, но тут с полотна, красноречиво поглаживая оперение стрелы, ей покровительственно кивает румяный купидончик, и она опрометью бросается дальше, дальше, сквозь коридоры, покои и комнаты, мчится, жмурится, завидев зеркала, и отмахивается, заслоняясь от вспыхнувшего в лицо солнечного света.
Вываливается в снежный полдень и машет руками подъезжающему автобусу, который рассеивается солнечной дымкой в хрустящем от нахлынувшего мороза воздухе.
Ася садится на корточки, закрывает голову руками и всхлипывает. В коконе из собственных рук и ей теплее, мысли кутают её, как тяжёлый шарф, как гобелен из парадной прихожей.
Она просидела бы так ещё тысячу лет, если бы не мокрый холодный нос. Кожу щиплет от мороза и сырости, и Ася разжимает кокон рук, утирает рукавом лицо, встаёт и бредёт по дорожке, обнаруживая, что ноги еле гнутся, а пальцы совсем одеревенели.
— Ничего-то не поняла, деточка... — охает где-то сзади бабка, и Ася, сколько ни силится, не может различить в её голосе привычной лёгкой издёвочки, и от этого становится ещё страшнее, ведь самое большое, чего человек боится, — это неясность, неизвестность.
***
За псарней и конюшней, куда Ася забредает в ожидании настоящего, нефантомного автобуса, немного теплее: вокруг полно геометрических деревьев французского сада, и густые ветви, хоть и голые, но раскидистые, всё равно защищают от ветра.
Ася плетётся к голландскому домику. Бабка озабоченно глядит на внучку, но рассказывает что-то совсем весёлое: про этот самый домик, про голландский быт, про роттердамский изразец.
Ася толкает дверь: не заперто. Она оказывается в полутёмной просторной кухоньке, и вправду снизу доверху выложенной белой блестящей плиткой. Тут и там по кухне расставлены картонные фигуры: служанка в чепце, мальчик в старинном парике.
Ася крадётся по скрипящему полу к распахнутому буфету: на полках — фарфоровые горшочки, мисочки и вазы. Под стать пришёлся бы голландский сыр и букет тюльпанов в кувшине на столе, но Ася будет рада и самой чёрствой корке.
И корка находится! Но не в кухне, а в подсобке, где, видимо, в лучшие времена чаёвничали смотрительницы музея. Ася находит чайник, набирает воду из-под маленького краника в углу, отлепляет от блюдца спитый пакетик («До чего дошла... Чей-то пакетик...») и только потом, тыча вилкой в розетку, вспоминает: электричества нет. Приходится жевать корку всухомятку, заедая солёной лапшой быстрого приготовления, тоже всухую. Макаронины царапают горло, но Асе невыразимо приятно от вкуса и ощущения еды во рту.
— Аська, иди в подвал, — предлагает бабка. — Там погреб. В погребе груш сухих — обомлеешь. А в уголку абрикосы. Как бусы драгоценные. Ах, Асенька...
Бабка вздыхает, вновь ударившись в ностальгию. Ася — а что делать-то ещё! — спускается крутой лесенкой в погреб. Пахнет тёплой землёй, сухими ягодами и картофелем. Ася ощупью, привыкая к темноте, пробирается дальше. По обе стороны — бочки, ящики, коробки. Ася ведёт носом. А не врала бабка! Тонким кружевом просвечивает грушевый аромат. Вдоль стены растянуты длинные мохрящиеся верёвки. На них подвешены необычно плоские золотистые груши. Они похожи на маленькие лампочки — и по форме, и по мягкому свечению. Пахнут сладко, и терпко, и немного грибами. А где-то ещё курага, бабка говорила...
Ася продирается сквозь затхлые тёмные предметы, встаёт на носочки, тянется к грушевой гирлянде, поскальзывается на досках... Падает носом в законопаченный угол погреба. Волшебные абрикосовые звёзды гаснут, вокруг воцаряется прежняя темнота.
Никаких груш.
— Ах какое тут было подпольное кабаре, — вздыхает бабка в миг, когда Асин рюкзак догоняет владелицу, пришмякнув по макушке. Слабая молния расстёгивается, на голову летит поток жвачек, ручек, скрепок, в висок больно бьёт тяжёлая термокружка, а прямо перед глазами, взмахивая страницами, как жирная жёлтая бабочка, пролетает папка.
Пока Ася отряхивается, стоя на четвереньках, убирает с лица волосы и ругается словами, за которые мать бы оставила без десерта на месяц, бабка перепархивает в угол и носком бальной туфельки подталкивает глянцевую обложку. И, когда Ася наконец умолкает, потирая висок, папка послушно и невинно глядит на неё глазом-кармашком, приклеенным к последней странице.
Ася достаёт листок и читает:
«Дорогие родители, братишки и сестрёнки, я служу в Польше, здесь тяжело и я прошу вас меня понять когда буду писать только каждые 2-4 дня, сегодня я пишу только для того, чтобы попросить вас прислать мне первитина».
Подпись — Генрих Белль, 9 ноября 1939 года.
«Что такое первитин?» — думает Ася, вертя в руках хрустящий листочек с письмом. Кромка письма осыпается, пальцы в бумажной шелухе и чернилах. Вот странно: прошло почти девяносто лет, а чернила до сих пор мажутся. Ася подносит листок к самым глазам и видит, как сквозь тонкую бумагу справа-налево просвечивают другие рукописные строчки. Она переворачивает письмо и читает выписанное каллиграфически-округлым шрифтом:
«Идея была в том, чтобы превратить обычных солдат, моряков и летчиков в роботов, обладающих сверхчеловеческими способностями. Краткосрочное воздействие D-IX, или первитина, — галлюцинации, утрата аппетита, беспокойный сон, паника, психоз, тошнота».
Горло схватывает спазмом. Ася растягивает воротник, как рыба, глотая воздух. Её начинает тошнить. Сложно сказать, от чего: от догадки или от этого письма, глядящего на неё из кармашка, воскрешающего бумажных призраков прошлого.
Вокруг неё водят хороводы вереницы древних пришельцев — немецкий писатель и пехотинец Генрих Белль, криминалист и исследователь психотропных препаратов вермахта Вольф Кемпер... Пришелица из её собственной памяти выплясывает на картонных подошвах:
— Догадалась, догадалась, догадалась...
— Умолкни!
— Догадалась, догадалась, догадалась! — вопит бабка, кружась по погребу Голландского домика усадьбы Кусково и по неосторожности то и дело погружаясь седым пухлым пучком на макушке в потолок.
— Ба! Заткнись! — орёт Ася.
— Догадалась! Догадалась! Догадалась!!!
***
— У меня заболела голова, мне нужно было отойти в... В общем, отойти. А когда я вернулась, автобус уже уехал.
— Так вы отбились от группы?
— Да, да...
— Да врёт она! Кто бы уехал без гида.
— Я отбилась! Отбилась! — отчаянно вопит Ася.
Новый автобус приехал уже в густых сумерках, у неё раскалывается голова, невесенний мороз набирает обороты, и этот пазик с запотевшими окнами — последний луч надежды.
— Сегодня группа гидов приезжала, — припоминает водитель. — Должен был Валера везти, но у него жена родила, он ещё попросил Ванька подменить.
— Так вы гид?
— Да, да! — мелко кивает Ася. — Я гид. Вела экскурсию... по усадьбе...
— Да успокойтесь, девушка, не нервничайте так...
Как не нервничать? Как не нервничать?! Если её не увезут в Москву на этом автобусе, она замёрзнет тут, среди леса, и как глупо всё кончится!
— Где ваши вещи?
— Всё тут, — толкая локтем рюкзак, всхлипывает Ася. Усталость, страх, жуть наваливаются разом, сочетаясь в оглушающую слабость. Она желает только в тепло, в тепло и к людям... — Только в тепло...
— Что вы там бормочете? А где ваш экскурсионный журнал, корешки билетов, удостоверение гида?
— Потерялись... — лепечет Ася.
— Вот видишь! Всё она врёт, — кривится Асин противник, хрустя пальцами. — Ну! Едем?
— Садитесь, — ворчит её благодетель. Ася опрометью бросается к автобусу, ныряет в уютное, золотистое, бензиновое тепло автобуса и забивается в угол, на чёрное кожзамовое сиденье, как можно дальше от криво глядящего на неё мужчины.
— Помешанная. Или лёгкого поведения, — цедит он.
Месяц назад Ася бы с кулаками полезла за такие слова или ответила бы что-то такое мерзкое, надменное, а сейчас — посмотрела мутными глазами, угрелась в тепле и уснула. Так и доехала до Москвы.
У самого города обнаруживает в кулаке бумажный клочок. Вспоминает: выпал из папки, отлетел в угол, когда бабка выплясывала. А она подобрала и так, видно, и не выпускала.
Ася разворачивает бумажку и читает:
«НЕВЕСТЫ Интеллигентные дворянки, обезпеченныя, миловидныя, средняго роста, 17 и 18 летъ, брюнетки, получивъ образование за границею, ищутъ знакомства людей высшаго образованiя съ небольшимъ обезпечениемъ. Цель — бракъ, фотографическая карточка необходима, анонимамъ не ответять».
— Анонимам не ответять, — едва шевеля губами, картавит Ася, въезжая в Москву.