Булошная в Лялином переулке
Ася отламывает кусочек розового круглого мяса. Сырная плёнка тянется, цепляясь за вилку. Ася скручивает её улиткой и отправляет в рот. Ест быстро: суетливо жуёт, судорожно глотает. Непонятно, когда её заметят и выставят прочь.
«Мы дети уличных кофеен, сидим, нахохлившись, втроем,
Считаем мелочь, как умеем, и зерна черные жуем.
Отдав последние гроши, студент, надежды подающий,
Гадает на кофейной гуще, как до стипендии дожить».
Позавтракать в этой булошной у неё не хватило бы денег и в прежние времена, а уж теперь тем более: индикатор на карточке сияет изжелта-алым, и остаётся там на три-четыре ужина и пару поездок на метро, которое нынче работает последний месяц, а дальше — обобществление городского метрополитена и всё такое.
В булошную в Лялином переулке Ася, натягивая шапку на уши, ныряет глубокой ночью. Рассветом ещё только пахнет: свежим снегом, шпальной пропиткой с вокзала, спящим, съёжившимся посреди страны городом. Всю ночь она прячется в уборной, не утратившей своего шика за дни нового режима: там играет негромкая музыка, оранжевые искорки светильника бьются о заляпанный кафель, а на выступе у батареи белеют даже два или три рулона туалетной бумаги про запас. Ася задвигает щеколду, отмывается, как может, в мелкой раковинке, аккуратно перекладывает прорванный сбоку («И где только умудрилась...») рюкзак и рассматривает, наконец, как следует, своё лицо.
— А вы, мадемуазель, поплохели, — бодрым шёпотом, подражая бабке, мурлыкает она. Веки красные и припухшие, под глазами мешки, щёки впали, волосы колтуном. Нижняя губа опасно дрожит, и Ася скалится ещё шире, ещё зубастей: щас как спою!
Немного успокоившись, уже под утро, мышкой выбирается из уборной. Как раз в это время с диванчика в глубине трогается обширный гражданин в шерстяном пальто с шёлковым подкладом. На его столе — почти не тронутая тарелка с «английским завтраком», как это значится в меню. Но про меню Ася не знает, а знает только, что очень голодна и сожрёт сейчас любые остатки. Она мягко, как ласка или как рысь, вползает на диван, ещё тёплый после обширного гражданина, и, двигая за собой тарелку, забивается в самый угол, куда почти не попадает приглушённый в ночные часы свет.
Официант в зале всего один, и тот дремлет у вычурной барной стойки в стиле барокко. Ася, украдкой поглядывая на юношу в изящной жилетке и спортивных штанах, принимается за колбаски с сыром, сметает яичницу, возит по тарелке фасолью, собирая последние крошки томатного соуса.
После фасоли и солёного сыра очень хочется пить, и был бы идеален кофе, но обширный господин в пальто, так щедро угостивший Асю завтраком, сам вылакал всё содержимое фарфоровой кружечки. Ася маленькой ложкой собирает со стенок осевшую пенку и облизывает даже ложечкин черенок. Водички бы... Питьевой фонтанчик стоит у самого входа в булошную. Пробраться туда незаметно будет сложно, если попьёт — официант наверняка встрепенётся и заставит уйти. Лучше немного повременить и напиться уже напоследок. Пока есть другое, более важное дело.
Ася извлекает папку, развязывает шнурки и раскладывает вырезки прямо на матерчатом полосатом сиденье. Смутные догадки роятся в её голове, и нужно выстроить их хоть в какую-то последовательность, очерёдность и концепцию.
Она начинает осторожно, бережно перебирать бумажки, разглаживая кальку и разгибая смятые уголки. Как и в первый раз, на подоконнике общаги на Волоколамке, ей кажется, что больше всего здесь старых газет. Есть немного древних глянцевых календарей, какие-то этикетки, чеки и уж совсем несуразные здесь фантики от конфет, бледные и почти истаявшие от времени.
Ася разбирает стопку бумаг почти до основания, заполнив весь диванчик, и вскоре доходит до самого дна. На дне — притороченный кармашек, из него торчат ещё какие-то бумажки и оторванный краешек карты метрополитена — такой старой, что нет даже кросс-веток: только кольцо и несколько радиальных. Ася тянется к карте, чтобы рассмотреть и определить год, но в глаза бросается жирный заголовок витым типографским шрифтом: «Эксклав Волоколамки». Ася выуживает клочок с этой надписью, зацепившийся за край кармашка, и внимательно изучает всего три строчки:
«Волоколамское шоссе — рубеж славы.
Деревня Нефедьево — крайняя точка наступления, позади кольцо Москвы.
12.1941».
«Вот это поворот, — думает Ася, и мучительная догадка ворочается в её голове. — Вот это поворот...»
Она была на Волоколамке вчера — и в ту пору там не ведали о творящемся в центральной Москве. Надпись «позади кольцо Москвы» режет мысли, заставляет скрипеть мозгами. Думай, Ася, думай... Клочок с этой фразой уцепился за кармашек в папке, будто был там, внутри, совсем недавно и случайно вылетел... Но папка плотная, как в ней что вылетит, как помнётся?..
Дверь булошной хлопает, вытягивая Асю из раздумий. Сквозняк сносит несколько бумажек и зелёный фантик под стол. Ася ныряет за ними и бьёт себя по лбу. Поняла! Это ветром растрепало все бумаги, когда она сидела на окошке в общаге! Кусочек про Волоколамку выпал... А может, наоборот, попал в кармашек. И... сбылся? Как-то странно сбылся, если так... И быстро... И вообще — бывает такое?
— Бывает-бывает, — слабым голосом ворчит из небытия бабка
— Ба, ты где? — беззвучно зовёт Ася, ошарашенная мистическим открытием. — Расскажи?..
Но бабка молчит, а официант, приняв заказ раннего посетителя, уже спешит к Асе, поблёскивая глазами: наверное, видит в ней бомжичку или беженку. Ася нервно всхрюкивает, спешно собирает разбросанные бумажки, суёт в папку, следя, чтоб ничего не попало в странный кармашек, и летит прочь, огибая стол с противоположной от официанта стороны. К дверям, к дверям, сытая, безумная. На улицу! В спокойное место! Разобраться без чужих глаз, а ещё дождаться, чтобы бабка пришла, чтобы этот ненавистный, такой необходимый сейчас глюк снова накрыл, с головой, с головой...
Убежать бы. Спрятаться.
Зоя Ященко «Мы дети уличных кофеен...»