Дом колдуна на Спартаковской
Ася смотрит на белые колонны, на красную штукатурку.
В Москве тишина. В институте темень. Прошло не больше двенадцати часов; ноги гудят, как будто она маршировала неделю.
Краем сознания Ася надеется, что синяя дама из консульства передала семье весточку, и мамаy уже не так переживает. Хотя как не переживать за взрывного характера дочь, оказавшуюся в охваченном тенями городе?
Гайки закручивают с каждым днём, после той ночи на подоконнике общежития тень легла и на Волоколамку, и не купила Аня в магазине ни колбасы, ни чая: всё стало по ресурсным карточкам. И у Аси, и у самой Ани — стандартные студенческие, пластиковые, с серебристым чипом, с сиреневым отливом. Сумма кредитов одна на все расходы: и на транспорт, и на шнурки, и на чулки, и на питание, и на электричество... Тридцать кредитов только что ушло на дорогу в институт: всё потому, что в деканате хранится нужная Асе позарез копия двойного гражданства. А больше сюда и незачем заглядывать.
***
Троллейбус пришёл на Спартаковскую к восьми вечера; других не будет — Ася слышала, как об этом говорили двое патрульных на остановке.
Она наполняет термокружку несладким чаем, запасается хлебом, сыром и терпением дождаться утра и открытия своего нелюбимого инженерного института. План был — легче лёгкого: добыть копии документов и бежать пешком до Якиманки, вторично штурмовать консульство, требовать если не релокации, то связи с близкими, крыши и вдоволь еды, хотя бы.
Ася переминается с ноги на ногу у крыльца. Сумерки густеют («Везёт мне на сумерки в последнее время...»), становятся вязкими, влажными, снежными, как кофейное сгущённое молоко, пробирают даже сквозь шубу. Шуба не чищена, толком не сушена, каракуль колтуном, какие-то разводы, проплешины, будто не два дня неаккуратной носки, а два года.
Ася одёргивает рукава и глядит в немые окна в три яруса: в первый, нижний, попадает солнце, и стёкла ясно-розовые. Во втором — слабые отблески, оранжевая мутная пелена. Третий, верхний, солнце уже минуло, и стёкла там невнятные, бледно-белые.
Постепенно все три ряда темнеют, напитываются чёрными тенями. Морозит всё крепче; Ася дует на руки, греется о едва тёплую серую кружку. Варежки, хоть и на резинке, а умудрилась посеять, когда убегала с Волоколамки: под утро нагрянул ревпрофком во главе с мегерой-комендантом, прошерстили все этажи, добрались даже до нежилого шестого в поисках приблудных зайцев. Ася сиганула в сугроб из окна на втором, осталась цела, имущество сохранила, но варежка уцепилась за подоконник и вместе с ней в летучую снежную пыль не улетела. Ася мотает головой, отгоняя видения, которые ещё и воспоминанием-то стать не успели.
Институт, знакомый до последней трещинки в наскоро оштукатуренных колоннах, надвигается новым, ночным лицом. Ася переминается с ноги на ногу, сгущаются сумерки, сердце гогочет внутри, надрывается: разворачивайся! Беги!
А куда бежать? Даже если б было, куда, далеко ледяной ночью не убежишь: скользко, метро не ходит, троллейбуса жди до утра. Остаётся жаться в сени колонн: на крыльцо взойти отчего-то страшно, да и заперто всё равно...
Медленно, продираясь сквозь туман и дрёму, в мозг вползает мысль-воспоминание: приземистая арка, расхлябанные двери, чёрно-белый ход... Белый — потому что с главного фасада, выходящего на бывшую Елоховскую, ныне Спартаковскую. Чёрный — потому что полуподвальный, вечно сырой, низенький, узенький. Из него во время институтских торжеств выкатывают во двор стол с тортом и самоваром, тянут провода для колонок и светомузыки. Но засовы на двери хлипкие, приглашённые техники вечно не дождутся сторожа, пнут, как следует, и заходят, и давай возиться со своими проводами на старом линолеуме...
Ася ныряет подальше от колонн, в тень приземистой арки. У самой стены на неё нападают запахи плесневелой штукатурки, размокшего мусора, старой сухой глины, нагретой скрытыми в стенах трубами. Запах неприятный, но он успокаивает, напоминая ей уроки скульптуры в старших классах.
Ася с силой пинает дверь, и та, скрипя, прогибается внутрь. Ася шипит, поджимая в левом ботинке ушибленные пальцы, раскачивает скрипящую створку. Внутри свистит ветер: звук нарастает по мере того, как растёт щель между стеной и дверью.
— Не ходи туда, — просит бабка. — Это дом колдуна.
— Это мой универ, — злится уставшая, замёрзшая Ася и в последний раз бьёт в створку. Дверь хрустит и наконец негостеприимно впускает её в низкое помещение, заляпанное плесенью, схваченное лёгкой наледью вдоль дальней стены. Ася делает шаг. В снежных облаках гремит молния. Где-то между окнами второго этажа трещит каменная доска, которую называют астрологическими часами колдуна Брюса. Старенький препод — ровесник Революции бормотал на истории (последней парой в пятницу; кто ж его слушал!): мол, перед войнами часы набухают тёмной кровью, на камне проступает крест, указующий, куда граф Брюс спрятал свои чёрные сокровища...
Ася смеётся ледяным смехом, вторя старческому дребезжанию бабки и баску историка. Прикладывает ладонь ко лбу: горячо. Прикладывает к стене: камень вибрирует. Где-то там, выше, у широких окон на втором этаже, белым огнём загорается каменная доска-трапеция, по ней бегут месяцы, цифры, символы и годы. Ася хохочет, выскакивает наружу, закидывает голову к небу. В открытый рот залетают снежинки, снег залепляет глаза. Хорошо стало на улице, только скучно. От нечего делать Ася считает окна по фасаду, насчитывает ровно семнадцать.
А минуту спустя, когда возвращается разум, она ныряет в институт, затворяет дверь, отрезая себя от ненастья. Темно, но ни фонаря, ни спички, а расходовать зарядку нужно бережно, электричество ведь тоже по карточке.
По телу, от колен к шее, пробегает колючая дрожь, Ася сглатывает и, как может, быстро, перешагивая через коробки, газеты и прочую рухлядь, движется к противоположной стене. Ей страшно: вдруг снова приступ, вдруг снова нападёт безумное веселье?
У стены она недолго мучается с присохшей щеколдой, а потом пробирается в полуподвальное помещение прямо под главной лестницей. Всё. Здесь не страшно, и прямая дорога в деканат, крайнюю каморку этажом выше.
Ася бредёт по глухому широкому коридору, разрывая полосы лунного света. Поворот направо — к физической лаборатории. Поворот налево — к лекционным залам. Вперёд — череда семинарских кабинетов. Всё знакомо и ново невероятно в пыльном лунном свечении. Будто притихшие злые свечи затаились за стеклянными витринами, засели за деревянными шкафами демоны.
— Не ходи туда, — неуверенно повторяет бабка. — Не ходи, не ходи...
Её слова отдаются в Асиных ушах вечной скороговоркой, тише и тише с каждым шагом. Наконец совсем вливаются в общий гул и вянут в скрипе шагов, в гудении полупустого прилавка с соками и газировкой, в натужном шипении институтского сервера... Ася знает эти звуки наизусть, но думает только о том, как бы поскорее добраться до деканата, и вот бы там было не заперто... Две двери уже поддались. Если и третья будет открыта, то точно: либо везёт, либо бабка.
Третья дверь не заперта. Ася организовывает щель и воровато протискивается внутрь, в обыкновенные запахи деканата: духи секретарши, химический запах чернил от громадного ксерокса в углу, бумажный душок архивов и новенькая кожа недавно полученных дипломных обложек.
Ася крадётся от подоконника к подоконнику, выглядывая в шкафчиках белую нашлёпку с надписью «Личные дела».
Первое окно — заросли кактусов и анютиных глазок, чёрные маркеры, ящичек со скрепками, стикерами, карандашами... Второе окно — три коробки с продлёнными студенческими билетами второго курса. Третье — стопка заявлений о переводе, пепельница, груда зачёток отчисленных студентов. Четвёртое... Ася натыкается на стену и тупо смотрит на пятнистую от луны и летящего за стеклом снега штукатурку. Где четвёртое окно? Снаружи их было семнадцать. Внутри на этаже — лаборантская физики в одно окошко и пять административных комнат — деканаты, секретариаты — по три окна, это она отлично запомнила, когда работала в приёмной комиссии летом после первого курса. Всего шестнадцать окошек, а с улицы — семнадцать. Чертовщина какая-то, и зачем только лезет в голову?
— Дом колдуна! — вопит бабка, и Ася затыкает уши. Но от внутренних голосов не уйдёшь.
— Они тебя слышат, — испуганно шепчет бабка и растворяется в воздухе, как голограмма.
Ася в ужасе озирается вокруг. Синий дым на улице, жёлтые редкие точки дальних окон — как золотые клыки алчного зверя, с них течёт серебряная кровь заснеженных провисших проводов, зверь скалится, замирает перед прыжком...
Эй, бабка, где ты, когда так нужна твоя болтовня? Хоть слово пробормочи, глючная, не то я сойду с ума от страха!
У чудовища один глаз — белый фарфоровый диск. Оно рыщет по притихшему городу, и Ася приплясывает в пустом деканате, отпрыгивая от взгляда, как от луча прожектора: отбегает, пригибается и наконец догадывается схорониться в старом шкафу, ломая полки, круша бумажные баррикады. Захлопывает изнутри дверь, ломая ногти, запихивается внутрь, затаившись, и вроде бы страшный зверь упускает её из виду, но только сердце, сердце колотится так, что ходят ходуном рёбра, и Ася только удивляется, как это никто её не слышит...
— Уходи! — беспомощно умоляет её бабка, старая графиня, не в силах через века дотянуться и защитить непутёвую внучку. — Нет у меня тут власти!
А Ася уже совсем растерялась, потерялась в вонючем шкафу, пропахшем лекарствами шубами, нафталином. Где зад, где перед, где выход? Ася колотится во все стены и кричит: страх замкнутой темноты перевешивает оторопь перед неведомым чудищем с фарфоровым глазом, и она бьёт, бьёт сухое дерево, сажая в кулаки и костяшки занозы, воет, когда гвоздь-крючок попадает по ногтю и наконец с натугой, с грохотом вываливается, падает с визгом на пол, поднимает глаза...
Как сквозь зеркало прошла. Сквозь арку.
Ни столов, ни анютиных глазок, ни зачёток. Это не деканат, это келья колдуна, — орёт подсознание, и уносить бы ноги, но что-то тянет её к полу, огромная тяжесть за спиной... Ася скидывает рюкзак, и сразу легче, но как его тут бросишь? В нём же карточка... Стоя на четвереньках, ежесекундно оглядываясь (вот старый канделябр выплыл... Вот череп...), Ася швыряет из рюкзака скомканную майку, мятую фольгу, кружку... Отыскать бы карточку, схватить — и прочь, зачем же в рюкзак так глубоко засунула, могла бы просто в карман, в брюки, вот остолопина...
И вдруг пальцы будто магнитом приклеивает: ни поднять, ни сдвинуть. Асю леденит. Она дрожит, визжит, но беззвучно, потому что голос тоже свело, заморозило. Кое-как подтягивает к себе руки с прицепившейся к ним ловушкой: бабкина папка.
— Бабка! — с присвистом выдыхает Ася, а папку увлекает вверх, и Асю следом, и вот уже вздёрнуло на ноги и тащит куда-то к стене, к чёрному шкафу-гробу, а тот уже и распахнулся гостеприимно...
Бабка выныривает из мглы своей голографической сущностью и оттягивает на себя и внучку, и папку. Волосок до гроба, вокруг скалятся черепа, скрипят гусиные перья, и лунный зверь уже подобрался к заложенной келье, крайней на административном этаже инженерного института на Спартаковской, и вот-вот увидит, найдёт, достанет...
Бабка тащит Асю назад к шкафу-двери, выволакивает в родной деканат, бьёт по щекам, но пальцы истончаются, кончается её время. Последней вспышкой бабка летит к шкафу, захлопывает дверь, вопит внучке:
— Прочь!
И с шелестом сливового шёлка, с шорохом пелерины, исчезает в пыльной мгле. И становится тихо-тихо, а на улице начинается глубокий и глухой успокаивающий снегопад. Ася сидит у разворошенного рюкзака и уже не знает, сон это был, грёза или явь.
На полу перед нею прозрачный файл. В файле искрит белая бумага-обложка. На ней выведено: «Лыжина А.П., код специальности 10.54.05, год поступления - 2..».
Ася заторможенно забирает своё личное дело, суёт в рюкзак и топает прочь. Лишь часом позже, ушлёпав по заснеженным переулочкам далеко-далеко, останавливается, чтобы перевести дух. Обнаруживает в портфеле газетные клочки, прилипшие к бабкиной папке: то ли вывалились, то ли в той чёрной комнате привязались. Хочет выкинуть — рука наливается свинцовой тяжестью и пальцы отказываются разжиматься.
Тогда Ася бормочет: «Это от усталости» и суёт клочки в папку, смяв, кое-как. В междумирье охает бабка, но Асе не слышно: бабка шипит тихо-тихо, сил у неё на сегодня исчерпано предостаточно.
Ася дёргает молнию и бредёт дальше, на фонарь дальней кафе-булошной на Курской, в Лялином переулке.