Волоколамка
Бабкин смех и побег от снега приводят её на Волоколамское шоссе. Ася идёт весь день, и на пятки ей наступают сумерки — уже густые, тягучие, почти чернильные, медленно метаморфизирующиеся в ночь.
Ася поджимает пальцы в ботинках, по очереди греет телефон то в правой, то в левой ладони. Если его не греть, он выключится на морозе и включится, если только всунуть зарядку. А где найдёшь розетку посреди улицы?
Ася уже думала вернуться домой — может быть, там всё забрали и ушли, но она-то знает укромные уголки, она найдёт, чем поживиться, и дровишек найдёт...Только до дома теперь уже гораздо дальше, чем до Волоколамского шоссе, и если разворачиваться — это ещё часов пять в ночном угольно-серебристом тумане. А впереди уже мерещатся на снегу жёлтые и светло-синие квадраты окон. Это свет из общаги. Ася была тут однажды, когда заносила одногруппнице старые конспекты — у той была странная история с прогулами, переводом, отчислением, восстановлением и ещё одним переводом обратно.
Правда, история, в которую постепенно, с каждым чавкающим в снегу шагом влипала Ася, была ещё круче — однозначно.
***
Весёлова, напевая, колдует над плитой и макаронами. То, что она делает, — для Аси совершенная магия. Ей проще растопить декоративный, но действующий камин, чем уследить за макаронами.
— Надо купить бумагу, чай, хлеба и цитрамон, — говорит Аня, шуруя дырявой ложкой в мутной макаронной жиже. — Сходишь, если уж ночевать остаёшься?
Сходить? На улицу? У Аси внутри всё сжимается и жжётся, как будто в желудке язва. Она еле пробралась через кордон на пустынной Волоколамке, намозолила ноги, живот от голода скручивает спиралью, так что от запаха макарон почти тошнит. И ладно бы это, но где Аня собирается покупать хлеба, чаю? В каком магазине?
Ася тупо смотрит на неё, весёлую под стать фамилии, и тихонько, не отдавая себе отчёта, блаженно стонет: в кухонном тепле отходят примороженные пальцы. Ботинки она так и не сняла: Весёлова сказала, что разуться нужно только в комнате, в кухне и в коридоре все ходят в уличной обуви. Хотя сама она — в резиновых синих тапках с оторвавшейся перепонкой, приклеенной изолентой.
В голове у Аси пятьсот пятьдесят вопросов, и мир вокруг трещит по швам.
«Этот день для меня как агония, и тоска по тебе не сравнится с бетонной стеной.
Я лежу головой в луже о́блака, и люди кружат вокруг по часовой
Ты помнишь наши скитания, слёзы — сны на полу, бездонные страны.
Возвращайся скорее домой».
И это общежитие-сплошная экзотика, и головная боль от того, что не ела с самого утра, и запотевшие стёкла, и выщербленная плитка, и Анька в неведении о происходящем, и резные столбики консульства, и самодельные вафли с варёной сгущёнкой, и студенты в кухне и коридорах — среди массы лиц мелькали и одногруппники, и до того непривычно было видеть высокую Лену в широких штанах и в очках, без макияжа («Я и не знала, что у ней линзы...»), и щепку-Катю в коротких шортах, без вечных джинсов, порванных на щиколотке ещё с первого курса, и Диму в домашней рубашечке в клетку, и Ярика в обмотанных изолентой тапках — у них тут что, мода такая?..
Ася растерянно пялится на всё вокруг, мнёт в кармане студенческую ресурсную карту, с шубы натекла целая лужа, Аня гонит её в комнату раздеться, громко булькает кастрюля, Ася ничего не понимает, где-то тренькают на гитаре, у неё просто крыша едет от гомона и запаха, Аня хватает её за плечи, держа на отлёте ложку от макарон, толкает к дверям, с ложки брызжут горячие капли — на стену, на Асю, на шубу, видела бы мама, ой, ой...
Приходит в себя в длинной, как пенал, тёплой комнате. По стенам две кровати: двухъярусная и одинарная. В углу, у окна, — стол и полка. Стол завален книгами, коробками, где-то с краю ваза с засохшей жёлтой герберой, фантик с шоколадкой. Над полкой календарь, расписание, по стенам бумажные снежинки.
Тепло. Оказывается, Ася, сидит на кровати — той, что двойная. Над головой пёстрым матрасом нависает второй ярус. С потолка слабый уютный свет, пахнет недавно мытым полом, каким-то резким, но приятным моющим средством. Ася спохватывается: где шуба? Шуба рядом, на спинке стула, лежит аккуратно, но совсем неправильно. Нужно на плечики, расправить, убрать варежки... Но где взять плечики? И сил нет.
Ася стягивает промокший, пропахший потом свитер , смотрит на подушку в наволочке с узором из подсолнухов и флоксов.
— Я ненадолго. На пару минут, ладно? — говорит непонятно кому и пристраивается с краешку. От подушки пахнет травяным шампунем и духами. Асе хорошо, но уснуть нельзя: надо дождаться Аню и объяснить ей: выходить на улицу нельзя. И в институт завтра тоже ни за что нельзя. Надо подумать, что делать дальше...
Ноги гудят, Ася стаскивает чулки, от ног пахнет, неловко как-то, но как хорошо, аж пальцы расправляются... Входит Аня. Ася судорожно вскакивает, стукается виском о белый металлический столбик кровати, ойкает. Аня кричит:
— Дай полотенце!
Ася прыгает по чужой комнате, не может найти, тычет Ане какую-то тряпку, попавшуюся под руку.
— На стол стели!
Ася стелет, Аня водружает сверху исходящую паром кастрюлю, сама лезет под стол и выныривает с полупалкой очищенной варёной колбасы и пакетом кетчупа. Под столом, оказывается, прячется холодильник.
— Держи ложку. Хлеба нет, есть печенье. Будешь? Так что там, говоришь, у тебя с родителями?
— Эмигрировали, — тихо роняет Ася, целясь ложкой в кастрюлю. На черенке засохшая капля, а над кастрюлей руке горячо от пара, из-за которого не видно даже макарон.
Аня намазывает кетчупом сдобное печенье и зачерпывает целую ложку разварившихся рожков. Ася, отбросив смущение, тоже запускает ложку в кастрюлю и, обжигаясь, глотает почти не жуя великолепные солёные макароны. Давится, кашляет, брызгается, икает, мелкими глоточками пьёт подсунутую воду в зелёной кружке.
— Ты не пьяна часом, подруга? — спрашивает Аня. — Как лунатик!
Ася наконец выдыхает и продолжает жевать политые маслом макароны уже спокойнее. Только потом, утёршись рукой и отложив ложку, приваливается к холодной стене и долгим, долгим взглядом смотрит на Аню.
— Весёлова, — говорит Ася размеренно и спокойно. — А когда ты в последний раз была в магазине?
— Утром, — отвечает Аня без тени сомнения. — Покупала колбасу, — и тычет в розовую полупалку в целлофановом пакете.
— Хорошо, — умиротворённо говорит Ася. Думать сил не осталось, думать она будет завтра, после сна, а пока просто наберёт фактов. — Что-то заметила необычное?
Весёлова качает головой.
— Всё как обычно. Или ты что имеешь в виду?
— Я имею в виду — на улице, или в магазине, или по телевизору...
— Пф! Где ты тут видишь телевизор? Разве что у коменды в комнате.
— Ну, а в интернете читала новости? — замирая, спрашивает Ася.
— О чём? — Весёлова подцепляет ещё макарон и щедро отламывает печенья. — Может, проглядывала наискосок... Что-то случилось?
— Да нет, ничего, — отвечает Ася, стараясь не выдать напряжения. — Просто так...
— Нет, не просто. Рассказывай, — допытывается Аня.
Кто-то стучит в дверь. Хмыкнув, одногруппница идёт открывать. Ася в растерянности. Такое чувство, что общежитие живёт обыкновенной жизнью, будто город за его стенами не вышел из берегов, не потемнел от плащей, не вздыбился резиновыми дубинками...
Ася в растерянности. Асе кажется, что всё это — путаный сон. Может быть, так оно и есть.
«Снилось мне, неожиданно выпал снег. В мире наступили тишина и свет,
Свет и тишина покой и белый снег. Жаль что это только снилось мне».
***
Среди ночи она на цыпочках крадётся к окну, преодолевая завалы из одежды и коробок. Снаружи темно и тихо. Какие-то пацаны курят на утоптанной площадке с турниками. Где-то гавкает собака. Общежитие стоит на пригорке, и вровень со вторым этажом светятся окна семиэтажек напротив. Красным прямоугольником глядит крыша «собачьей палатки» с шаурмой и перчёными хачапури. Серебряным полукругом расходится свет от фонаря над крыльцом. Ничего, что сулило бы перемены.
Ася достаёт из кармана разграфлённый клочок пластика. Это ещё одна ресурсная карточка, не её, чужая. Она нашла её около ларька на Якиманке. Тут на три буханки хлеба, девять поездок и пятьдесят три киловатта. Остальные окошечки напротив сахара, молока и кофе уже отоварены, замалёваны чёрным. Карточки в ходу уже три дня; их активировали ещё до отъезда родителей. Не может быть, чтобы Аня о них не знала.
Но она не знает: Ася будит её и нарочно протягивает ей пластик на раскрытой ладони, под самой лампой. Аня щурится, вглядывается, потом спрашивает:
— Это что?
Ася нервно смеётся. Это шутка такая? Розыгрыш?
— Асечка, ты бредишь, — говорит Аня, когда Ася рассказывает ей про экспроприацию особняка, про кордон на Волоколамке, про сбои связи, про шинели и дубинки в центре. — Я вчера была в китайском магазине у Менделеевской, ничего подобного. Ты устала очень, Аська. Тем более, если говоришь, что реально шла сюда пешком от дома. Ох уж эта твоя страсть к прогулкам. Иди ложись. Тебе поискать футболку какую-нибудь на сменку?
Ася мотает головой и укладывается на подушку. Её не волнует, как Аня договорится с комендантом, её даже не волнует сейчас, как там мама, что с братьями. Она думает только о том, что впервые совсем не понимает, что происходит. То, зачем она решила остаться в сумбурной, сминаемой тенями Москве, было уже хуже игры, хуже детской нелепости; надо было уезжать.
Но для здешних обитателей щелястой кирпичной общаги всё это выглядело и было ненастоящим. Но это правда. Это было. Это есть!
Ася дрожит, зарываясь в одеяло, пальцы скользят по мажущейся побелке стены, свет тухнет, Аня тихонько роется у стола.
— Аня, — тихонько зовёт Ася. Одногруппница, приютившая её на ночь, не слышит — она в наушниках.
— Аня! — зовёт Ася чуть громче и засыпает. Просыпается уже под утро: серебряный фонарный отблеск, лёгкий редкий снег, до которого снизошла вчерашняя метель, сонное дыхание: Анька и её соседка, Ася знает её только заочно.
Под одеялом Ася вспотела, майку хоть выжимай, а в комнате холодно и душно. Она ощупью шарит под кроватью, разыскивая рюкзак, щёлкает замком, вытаскивает скомканное платье: чистое и тёплое, лучше, чем ничего, — а когда хочет запихнуть обратно снятую майку, скользит пальцами по шершавой поверхности.
В темноте папка кажется не жёлтой, а бледно-серой. Блестит глянцевая наклейка. Ася закашливается; что-то щекочет в груди.
«А вдруг там есть деньги?» — замирает она и, озарённая догадкой, вытряхивает из рюкзака папку и выползает в коридор. В ногах слабость, руки ватные, она взбирается на подоконник и дёргает на себя шпингалет.
В лицо бьёт снегом и ветром. Снизу, от батареи, веет горячим воздухом. Где-то за стеной монотонно зубрят законы Кирхгофа. Ася с ногам забирается на пластиковый подоконник — он слегка похрустывает, но выдерживает — и раскрывает папку. Сквозняк цепко хватает её за голое горло, но Ася отмахивается. Бабка с перекошенными от танцев буклями, стоя за её за плечом и качает головой.
Папка открывается с треском, с хрустом, с тихим посвистом паровозного гудка, пахнет дымом и сыростью, потом мастикой, которой натирают полы, потом грязной несвежей пеной в прачечной, потом тонкими восковыми свечами и вербой, потом порохом и влагой, древесиной, коммуналкой, кофе, «Юрмалой №10». Смесь ароматов шибает Асе в нос, она отшатывается, едва не падая с подоконника. Бабка за спиной замирает: неужто наконец-то?.. А Ася упорная, Ася мотает головой, бормочет себе под нос: «Снова меня подглючивает» и уже ворошит листики, бережно переложенные где калькой, а где гофрированной папиросной бумагой.
Бабка опять трясёт буклями, отворачивается, морщится: любовно, с умом сложенные вырезки перемешались, слова наплывают друг на друга: «НЭП отменили в 19...», «Столыпинские ре...», «Хлебный паёк урезан в связи с...», «Продаются книги "Король Парижа", "Воспоминания из времён Николая I"», «Правление Московскаго городскаго кредитнаго общества», «Продаются за излишеством дворовые люди: сапожник, жена его прачка...», «Женские музыкальные классы Е.Н.Визлер», «...цена 1200 рублей. Видеть их можно на Малой Никитской в приходе Старого Вознесения...»
«Почти рядом с домом», — машинально отмечает Ася, переворачивая страницы. Бумага жёлтая и серая, разграфлённая и линованная, нелинованная, с печатями, в клетку, так и норовит рассыпаться в руках, но что-то держит её, что-то прочнее волокон или древесного клея... «Это, наверное, нити времени», — романтично думает Ася, погружаясь в мир карет, «роскошных и дешёвых изданий детских книг» и кривых тротуарчиков... Бублики на витых пеньковых верёвках, сани у стен Кремля, штыки красных матросов «На пле-чо!», и пахнет пряниками, снегом, навозом, рыбой, мокрым мехом, театральным нафталином, бархатом и мятным маслом.
— Анастасия, с бумагами не шалить! — повелительно шепчет в самое ухо бабка, и её шёпот и седые волоски щекочут кожу, а пахнет от неё мочёным яблоком и духами «Арабские сказки» — пряностями и сластями.
Ася отталкивает призрак и судорожно дышит, вглядываясь в окно. Там, совсем близко, крупный снег, белый холм, урна и лавочка без спинки под фонарём. А из стекольной глубины таращится девушка: глаза как блюдца, рот сжат в ниточку, съёжилась, скрутилась на подоконнике, а руки, тонкие, крепкие, «пианинские», с синими венками — брошены на газетные вырезки, как на жёлтые и серые бумажные клавиши.
— Ася! — вскрикивает кто-то сзади. Ася отскакивает, рушится спиной назад, в голове пусто и словно перекатывается стеклянный шар. Тело падает в чьи-то не особенно сильные руки и кренится дальше, вниз, к точке равновесия. Мысли расплёскиваются вразнобой. Бумажки птицами вспархивают с подоконника. «Идиотка!» — орёт Аня, и тут только Ася замечает, что окно — нараспашку, и ветер треплет её два дня нечёсаные волосы, и а все руки, и плечи, и голая поясница — в гусиной коже.
«И когда я успела?» — сумрачно думает Ася, пока Аня по полу оттаскивает её от окна. Но Ася помнит откуда-то: жёлтую папку забывать нельзя. И упорно ползёт, сбрасывая чьи-то руки, назад, к окну. Руки крепче, но её упорство тоже не из зефира, и она всё-таки собирает раскиданные листки, снимает их с подоконника, чудом не унесённые ветром, упираясь коленями в горячие батареи. Батареи впечатываются в кожу своими белыми железными рёбрами.
А потом, с папкой под мышкой, Асю наконец волокут в тепло. Чай, какие-то таблетки, — всё смутно, как в тумане. Дальше — утро.
Диана Арбенина «Демоны».
Константин Никольский «Снилось мне».