Тень Хартманна

Ночь была густой и холоднее чем обычно. Улицы за окном превратились в серое полотно, подернутое редким светом фонарей. Кватрира казалась непривычно неуютной.

Ханна легла поздно из-за подготовки к предстоящему экзамену, но сон не заходил. После недваних событий каждое шевеление света за витриной балкона заставляло сердце биться быстрее. В голове то и дело возвращались строки Хартманна, его ледяной шепот и то, как он говорил её имя, словно пробовал его на вкус. Еще, как оказалось, он был явно не тем, за кого себя выдавал. Она держала телефон рядом, мысленно прокручивала вариантыспасения, но понимала: сейчас город спит, и если что-то случится — помощи ждать неоткуда.

Около полуночи послышался слабый щёлк замка — не громкий, почти ювелирный, но такой, что кровь застыла в венах. Ханна в мгновение вытянулась на кровати, холод прошёл по коже: она была уверена, что ключ в двери всегда у неё. Кто мог быть у неё в квартире в этот час? Или это уже паранойя и недосып?

Дверь открылась едва слышно. В проёме возник силуэт. Высокий. Не спешивший. Хартманн. 

Его лицо в лунном свете казалось вырезанным из мрамора — без того привычного преподавательского фасада, который носил днём. Сейчас это было что-то иное: спокойное, близкое к улыбке, но чужое и острое. Опасное. Он оглядел комнату одним взглядом — как хозяин, заходящий в торговое помещение и проверяющий, всё ли на местах.

Ханна сидела на кровати, сердце вот вот готово выпрыгнуть из груди. Ноги не слушались. У неё не было силы встать. Она не понимала, что делать и куда прятаться. Страх делал её мягкой, тонкой, как бумага, которую легко скомкать. Но уже быдо поздно...

Хартманн шагнул дальше, двери за ним закрылись с приглушённым щелчком.

— Ты не должна была быть так дерзка, — сказал он тихо. Его голос не повышался; в нём было ровное удовольствование от того, что его слова заходят глубже, чем занятие на лекции. — Но я дал тебе шанс продемонстрировать характер. Посмотрим, как ты заговоришь, когда ты одна.

Он встал на середине комнаты и, не делая резких движений, сократил её пространство: его фигура, его тёмный силуэт, свет от лампы — всё стало барьером между ней и дверью. Ханна стиснула руки. Она чувствовала запах его пальто — смесь пряжи и лёгкой горечи сигаретного дыма.

Он медленно подошёл вплотную, не касаясь, но клином блокируя путь. В комнате не было лишних звуков — лишь тихий тик часов и собственное дыхание: сначала тяжёлое, потом мелкое и высокое. Её тело начало отвечать: дыхание участилось, в горле пересохло, ладони побелели от напряжения.

— Почему ты не ушла? — прошептал он, наклонившись так, что его тень упала на её колени. Буквы его слов были чёткими, каждый разрезал её внутреннее пространство. — Ты говоришь, что сильная. Докажи.

Ханна не знала, что ответить. В голове всё ломалось: ожидания, надежды, покой. Она чувствовала себя ребёнком, который услышал от взрослого одну строчку и отныне всё вокруг — правило. 

Он опустился на кровать, нависая над ней, и ей показалось, что его тень накрыла комнату, будто штора. Это было давление, но не телесное; это было присутствие, плотное и непроницаемое. Она попыталась встать — но он прижал ее своей рукой к кровати. Он не делал резких движений, но его спокойствие говорило о том, что он способен их сделать в любой момент.

— Ты перестала отвечать за свои выборы, — тихо сказал он, и в голосе прозвучало почти удовольствие от того, как ее переполняет животный страх . — Я напоминаю: когда ты выбираешь не подчиняться, ты выбираешь цену.

Её сердце сжалось. В груди наступило такое давление, толи от тяжёлой руки, толи от безпомощности в сложившейся ситуации. 

Хартманн приблизился ещё ближе. Его подбородок едва касался её плеча; дыхание было тёплым и ровным у уха. Он вторгался в её пространство настолько, что её тело отвечало — кожа покрылась мурашками, дыхание сорвалось в крик, который не вышел.

— Я могу прямо сейчас показать тебе последствия твоих действий, — произнёс он тихо, с предвкушением в голосе — и то, что произойдёт сейчас, будет твоим уроком.

Он прямо дал ей понять, что он не играет. Что она пожалеет обо всем. 

Ханна поняла, что в её груди рушится последнее: сила сопротивления не вернётся сейчас. Не было пути наружу, и не было рядом рук, которые бы её вытащили. Она не могла договориться, не могла убежать. Она была заперта в собственной квартире — физически пространство было её, но его присутствие сделало её пленницей собственной комнаты.

Он схватил ее запястья и прижал их к матрасу так быстро и так резко, что Ханна вскрикнула от неожиданности. Его язык прошелся по ее щеке, так не по человечески, власно, как по добыче перед ее съедением. 

Он сходил сума ломая ее и не оставляя ей выбора. Само осознание, что ей некуда деваться, что ей никто не поможет.

Холодными губами он стал двигаться ниже, с каждым движением становлясь все более настойчевым и агрессивным. Ханну словно ударило током. Она извивалась под ним, пытаясь выбраться, хотя прекрасно понимала, что ей это не удастся.

Чувствуя ее сопротивление Оберон еще крепче сжимал ее запястья, уже причиняя боль.

— Расстрегни рубашку, — он поднялся и отпустил ее. Это прозвучало как приказ — твердо, требовательно, отнимая у Ханны какое-либо право выбора. 

 — Что... — не веря происходящему прошептала она еле дыша. 

— Я сказал. Расстегивай рубашку, или я сорву ее с тебя, и поверь уж, тебе это не понравится, —  все еще спокойно, но уже прорычав Хартманн навис на ней.

Ханна не могла не то что вздохнуть, а даже пошевелиться. Ее охватил не знакомый ей ужас и осознание того, на что этот человек способен. Она пренадлежит ему. У нее нет выбора.

Хартманн, уже окончательно потеряв терпение, одной рукой прижав ее горло к кровати, другой начал срывать рубашку, оголяя ключицы, грудь и живот. Он окончательно уничтожил все живое внутри нее.

— Нет! Ненадо, прошу! Остановись! —  неистовый крик вырвался из уст девушки. Слезы ручьем стекали по щекам, оставляя мокрые пятна на простыне.

—  Ты моя и принадлежишь только мне, —  прорычал он ей на ухо, обжигая горячим дыханием ее кожу. — Никто, слышышь, никто не имеет право стоять рядом с тобой, смотреть на тебя, или даже думать о тебе. — Если я еще раз увижу когото из этих праней рядом с тобой, то мне прийдется почаще повторять подобные визиты, — с кривой улыбкой он дал ей понять, что последует за непослушание.

Он спустился ниже, все с большей жадностью оставляя метки на ее теле. Рука двигалась к кружевному белью обжигая каждый сантиметр ее тела. С такой же одержимостью и контролем он проник горячими пальцами под ткань, позволяя себе непозволительное. 

— Я буду делать с тобой все, что захочу. У тебя нет выбора, — произнес Хартманн с предвкушением победы в голосе. 

Ханна на мнгновение перестала что-либо чувствовать. Ее тело извивалось пытаясь скрыться от взгляда и нежелаемых прекосновений преподавателя, поедающих ее изнутри. Она поняла, какую ошибку она совершила, возомнив себя сильной и пытаясь противостоять его давлению.

Он отступил на шаг, оставляя ей пространство и возможност вдохнуть, словно давая слабину, как охотник, который решает подшутить над добычей. Его лицо — без эмоций — скрылось в тени.

— Это урок, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был спокоен как всегда, но теперь в нём слышалась удовлетворение. — Ты научишься слушать. Или заплатишь дороже.

Дверь захлопнулась так тихо, что звук показался почти шёлком. Ханна осталась в комнате, дыхание — ослабленное, тёплое, но прерывистое. Она опустилась на пол в углу, прижав колени к груди. Холод паркета проникал в кожу; она не чувствовала боли — только пустоту и внутреннюю дрожь.

Прошло несколько минут, потом десять. Телефон лежал рядом, но она даже не взглянула на него. Она понимала, что могла бы сейчас набрать номер, кричать, рыдать, но мысль о последствиях и та уверенность в том, что никто не придёт вовремя, парализовали её. Стены квартиры и её собственные мысли — все сводилось к одному: она оказалась в ловушке в своем же укромном месте.

Утро пришло, но оно не принесло облегчения. Комната изменила свои очертания: даже свет казался настороженным. Ханна сидела в своём углу, лицо такое же бледное, глаза опухшие от слёз, руки ещё дрожали. Её тело было пустое от усталости и страха. Она не думала о том, что скажет людям, как сообщит о произошедшем. В голове был только тот спокойный голос, который уходил в дверях: «Я напомню тебе, что за любым выбором всегда приходиться платить».

Он ушёл доволен. Оставив после себя тишину и чувство, что границы её мира разрушины. Навсегда.

Внутри росло понимание — на эту ночь она больше не в силах ответить, и пока что ей придётся выживать в новой реальности, дожидаясь шанса, когда страх уступит место действию.