Семь оттенков любви | ENHYPEN

План, выведенный яркими маркерами на доске, перестал быть просто абстрактной схемой. Он начал жить своей, скрытой от посторонних глаз, жизнью. В академии Сонхва ничего не изменилось для внешнего наблюдателя: элитные ученики посещали лекции, обедали в столовой, занимались в клубах. Но под этой гладкой поверхностью закипела тихая, целенаправленная работа.

Хисын и Сонхун действовали через призму семейных связей. Их запросы были образцом светской любезности, за которой скрывался острый интерес. Хисын, общаясь по телефону с секретарём отца, «случайно» поинтересовался историей благотворительных фондов в сфере биоэтики конца девяностых, упомянув, что пишет эссе. Сонхун на еженедельном звонке с матерью, обсуждая предстоящие соревнования, спросил, не слышала ли она в спортивных медицинских кругах о каком-нибудь «пионерском, но спорном» исследовательском проекте прошлого, связанном с нейрофизиологией восприятия. Ответы были уклончивыми, но в одной фразе секретаря Хисына («О, это было до моего времени, молодой господин, такие проекты часто были под грифом «совершенно секретно» даже для нас») и в задумчивом молчании матери Сонхуна перед тем, как она сменила тему, они уловили знакомый оттенок — тему-табу.

Джейк и Рики превратили свою общую комнату в командный центр. Рики, с наушниками на ушах и тремя мониторами перед собой, погрузился в цифровые архивы. Он искал не через обычные поисковики, а через старые, полузаброшенные FTP-серверы научных институтов, через оцифрованные каталоги диссертаций, через списки участников давно забытых симпозиумов. Его целью было найти «призрака» — упоминания, которое было стёрто из основных баз, но могло остаться где-то на задворках. Джейк, окружённый распечатками старых медицинских журналов и учебников по генетике, вёл параллельный поиск. Он выискивал статьи с необычно высоким отказом от публикации, исследования, внезапно прекращённые «по этическим соображениям», фамилии учёных, которые перестали публиковаться после одной громкой, но туманно описанной работы. Он составил список из десятка «пропавших» исследователей в области нейрогенетики и сенсорного восприятия.

Чонвон, Сону и Джей работали в поле. Чонвон, с его выправкой и молчаливой наблюдательностью, просто стал больше «присутствовать». Он дежурил в библиотеке в те часы, когда там бывала Ари, занимался в спортзале, когда она проходила мимо по пути в садовый клуб. Его глаза, казалось, рассеянно блуждали, но на самом деле фиксировали всё: кто слишком пристально смотрит на Ари, кто незнаком и часто появляется в их корпусе, какие разговоры затихают при её приближении. Сону использовал свой дар коммуникации. Он болтал с пожилыми уборщицами, которые десятилетиями работали в академии и помнили всех. Он «забывал» ключи в учительской и подслушивал разговоры преподавателей за чаем. Он даже сумел разговорить одного водителя академического автобуса, ветерана, который водил ещё родителей некоторых нынешних учеников. Пока всё было чисто, но сеть наблюдения была расставлена. Джей тем временем под предлогом «проекта по безопасности образовательных учреждений» запросил у администрации (через влиятельного отца, конечно) данные о посещениях академии за последний год — списки гостей, визитёров, ревизоров. Он искал аномалии, неожиданные визиты людей, не связанных напрямую с образованием.

Ари старалась выполнять свою часть. Она ходила на занятия, улыбалась подругам, копала землю в садовом клубе, чувствуя под ногтями грубую, реальную землю, а не цифровую пыль архивов. Но её мысли были там, на маркерной доске, которая теперь была завешена картиной, чтобы скрыть схему. И её часть плана — связь с матерью — не давала покоя.

Доверенное лицо... Ким Ёнсу, няня. Добрая, но уже очень пожилая. Связь с ней была утрачена, когда Ари подросла, а няню отправили на покой в отдалённое имение семьи Юн. Служанка Хон Биён? Холодна и скорее верна порядку, чем лично Ари. Дворецкий Чхве Сынхён... В его улыбке всегда было что-то дрожащее. Неподходящие варианты.

И тогда Ари вспомнила. Не человека, а место.

В её старом доме, в самой дальней, редко посещаемой части зимнего сада, был старый камин, давно не работавший. В детстве, когда её одолевала тоска, она прятала там безделушки — красивый камень, сломанную брошь, высушенный цветок. Она засовывала их в щель между каменной кладкой и деревянной обшивкой. Это была её детская «капсула времени». Ключ от зимнего сада был у старого садовника, Пак Мансока. Он всегда смотрел на неё с тихой грустью и иногда тайком угощал её ягодами с кустов. Он не был моно. Он был просто добрым стариком.

Это был огромный риск. Но план требовал действий. И однажды вечером, когда парни собрались на свой ежедневный «брифинг» в её комнате, она выложила свою идею.

— Я не могу связаться с кем-то из людей напрямую. Отец контролирует всё, — тихо начала она, — Но я могу отправить сообщение. По старинке. В место, которое знаю только я и... возможно, моя мать, если она когда-либо обращала на меня внимание. — Она описала им камин и садовника.

Парни выслушали, оценивая риски.

— Садовник... Он может донести, — мрачно заметил Чонвон.

— Или помочь, — парировал Джейк, — Если он десятилетиями работает в доме, он видел всё. Возможно, он один из немногих, кто сочувствует твоей матери или тебе.

— Нужно проверить, — заключил Рики, уже набирая что-то на ноутбуке. — Пак Мансок. Ищем всё, что можно найти. Судимости, связи, финансовую историю.

Поиск дал немного: чистые, как слеза, данные. Пенсионер, живёт в домике на территории усадьбы Юн, женат, дети давно выросли и живут отдельно. Никаких подозрительных связей, только небольшая запись о лечении от пневмонии пять лет назад.

— Риск есть, но он минимальный, — сказал Джей, — Сообщение должно быть таким, чтобы, даже попав не в те руки, не скомпрометировало тебя. Например, код из детства.

Ари кивнула. Она уже придумала. Она взяла лист тонкой рисовой бумаги и каллиграфическую ручку (хобби, которое она забросила). Она не стала писать слов. Она нарисовала два простых символа. Первый — стилизованный цветок анемона (её тайное, детское имя для матери, которое та однажды обронила, глядя на эти цветы в саду). Второй — знак вопроса, обвитый колючей проволокой. И внизу поставила дату — не сегодняшнюю, а дату своего рождения. Ключ к шифру был в её голове и, возможно, в памяти матери, если та сохранила хоть что-то от того времени.

Письмо было крошечным. Его можно было спрятать где угодно. Вопрос был в доставке.

— Соён, — неожиданно сказал Сону. Все посмотрели на него,
— У неё связи везде. И она явно играет в свою игру, но играет на нашей стороне... пока что. Она может знать способ незаметно передать что-то в дом Юн. Через службы доставки для элиты, через своих людей.

Это было гениально и страшно одновременно. Использовать непредсказуемую старосту как курьера.

***

На следующий день Ари, сжав в потной ладони свёрток с рисовой бумагой, нашла Соён в её кабинете. Староста подняла бровь, увидев её.

— О, наша маленькая детективша. Что привело тебя в логово злодея?

— Мне нужна твоя помощь. Чтобы передать кое-что. Без следа и быстро, — Ари положила свёрток на стол.

Соён развернула его, посмотрела на рисунок, и на её лице промелькнула тень чего-то неуловимого — то ли уважения, то ли печали.

— Хитро, — одобрительно протянула она, — Без слов. Грустно и красиво. Ладно, дорогуша. Ради такого интересного сюжета помогу. У меня есть знакомый, который развозит экологически чистые продукты для самых пафосных домов, включая твой бывший. Он положит это... ну, скажем, в пакет с удобрениями для зимнего сада. Дёшево и сердито.

Через два дня пришло подтверждение — пакет был доставлен. Первая нить была брошена в прошлое. Теперь оставалось ждать. Ждать, не дрогнет ли паутина, не попадётся ли в неё ответ. И пока они ждали, Рики, сидя перед монитором в три часа ночи, наткнулся на первую зацепку. Не по «Алхимии». По доктору Кану. Старая, оцифрованная группой энтузиастов, фотография со студенческой научной конференции. Молодой доктор Кан стоял рядом не с Юн Хёнсу, а с другим мужчиной — высоким, с пронзительными глазами и знакомой, даже на чёрно-белом снимке, улыбкой. Подпись гласила: «С коллегой по исследовательской группе, Н.Л.». Рики увеличил лицо «коллеги». И его кровь похолодела. Он узнал эти глаза. Они смотрели на него с портретов в семейном особняке. Это был его собственный дед по материнской линии, учёный-генетик, о котором в семье говорили шёпотом и которого считали «трагической фигурой, поглощённой работой». Дед, который «исчез» во время полевых исследований, когда Рики был совсем маленьким.

Нити начинали сплетаться в узор, и этот узор вёл прямиком в самое сердце их собственных семей.