Семь оттенков любви | ENHYPEN

Чувство спокойствия, поселившееся в Ари после того вечера на крыше, оказалось хрупким, как первый осенний ледок. Оно продержалось ровно до следующего утра, когда в её школьный почтовый ящик, аккуратный и лакированный, как и всё в Сонхве, упал конверт.

Конверт был из плотной, кремовой бумаги, без обратного адреса. Только её имя, выведное чётким, безличным почерком: «Юн Ари». Внутри лежал единственный лист. И на нём — не текст, а фотография.

Старая, слегка потрёпанная по краям, чёрно-белая фотография. На ней была женщина. Молодая, невероятно красивая, с глазами, в которых, даже сквозь монохромную плёнку, читалась глубокая, всепоглощающая печаль. Она сидела на каменной скамье в саду, том самом саду особняка Юн, где Ари в детстве пыталась ловить солнечных зайчиков. Женщина смотрела куда-то мимо объектива, будто ища путь к бегству.

Это была Джиу. Её мать. Но не та Джиу, которую знала Ари — холодная кукла, живой призрак в стенах особняка. Это была Джиу до того, как её сломали. Или в самый момент начала этого слома. В её позе, в опущенных плечах, в безысходности взгляда была история, которую Ари никогда не слышала.

На обороте фотографии, тем же чётким почерком, было написано:
«Они ломают самое красивое. Чтобы оно принадлежало только им. Спроси свою мать о лаборатории «Алхимия». Спроси, почему она так боится цвета.»

Кровь отхлынула от лица Ари. Руки задрожали, заставив бумагу шелестеть. Лаборатория «Алхимия». Те самые слова, которые она слышала в сплетнях слуг и которые проскользнули в ядовитых речах Хары. Это была не просто грубая метафора. Это было конкретное место. И оно как-то было связано с её матерью.

Спросить Джиу? Это было равносильно попытке заговорить с призраком. Мать либо молчала, либо говорила бессвязные, отрывчатые фразы, либо кричала в истерике. Но эта фотография... это был ключ. Ключ к тайне, которая, как Ари теперь чувствовала кожей, касалась не только Джиу, но и её самой. Почему она, реагент, родилась такой слабой? Почему её рождение стало катастрофой?

Мысли путались, но одно было ясно: кто-то в Сонхве знал её историю. И не просто знал, а решил сыграть на её самых больных струнах. Этот анонимный отправитель не был другом. Это была вторая часть предупреждения, более изощрённая и опасная, чем нападки Хары.

***

Весь день Ари провела в отрешенности. Слова учителей пролетали мимо ушей, шум в столовой казался приглушённым. Она ловила на себе взгляды — обычные, любопытные, завистливые — и задавалась вопросом: кто из этих людей смотрит на неё не просто как на новую ученицу или реагента Enhypen, а как на дочь Джиу? Как на часть какой-то старой, тёмной истории?

Парни, конечно, заметили её состояние. Они окружали её, как живой щит, но их вопросы «Что случилось?» и «Ты в порядке?» наталкивались на глухую стену. «Устала», — отмахивалась она. Они не верили — слишком хорошо уже научились читать микродвижения её бровей, напряжение в уголках губ. Но и давить не стали. Молчаливая поддержка была их ответом: Джей носил её сумку, Сону приносил шоколадки или конфеты, когда она задерживалась в классе, Ни-Ки отвлекал болтовнёй, а Хисын и Сонхун просто шли рядом, их присутствие ощущалось, как тёплый плащ за спиной.

Но эта поддержка, такая желанная, сейчас тоже вызывала внутренний диссонас. Слова анонимки жгли сознание: «Они ломают самое красивое. Чтобы оно принадлежало только им.» Это же про Хёнсу и Джиу. А что, если... что если эта одержимость — не просто личная трагедия её родителей? Что если это система?

И что, если её моно, такие разные, но уже проявляющие ту же собственническую заботу, однажды... Нет. Она не дала мысли развиться. Страх был слишком силён.

После уроков она не пошла в садовый клуб. Вместо этого она направилась в самую старую часть библиотеки — архивный отдел, куда ученики заглядывали редко. Там пахло пылью, старой бумагой и временем. Если что-то и можно было найти о «лаборатории «Алхимия», то только здесь, в забытых архивах.

Полчаса безуспешных поисков по каталогам ни к чему не привели. Ни научных трудов, ни упоминаний в академических журналах. Отчаяние начало подкрадываться, когда её взгляд упал на стеллаж с подшивками светской хроники и старых газет. Гламурные журналы 20-летней давности.

Она почти машинально стала листать пожелтевшие страницы. Светские рауты, благотворительные балы, помолвки... И вдруг её пальцы замерли. На развороте, посвящённом закрытому аукциону редких произведений искусства, мелькнуло знакомое лицо.

Молодой Юн Хёнсу. Он выглядел почти чужим — уверенным, холодным, с пронзительным, ещё не затменным безумием взглядом. Он стоял рядом с другим мужчиной, намного старше, в очках в тонкой оправе, с учёной, но какой-то безжизненной улыбкой. Подпись гласила: «Промышленник Юн Хёнсу и доктор Кан, глава исследовательского фонда «Перспектива», обсуждают новые горизонты частно-государственного партнёрства в области био-инженерии.» Фонд «Перспектива». Ничего не говорило. Но доктор Кан... Фамилия совпадала с Инсо. Кан. Не просто совпадение?

Ари выхватила телефон, чтобы сфотографировать страницу, но в этот момент тень упала на газету.

— Искала вдохновение для следующего подвига? Или изучаешь историю моды? — в воздухе повис знакомый, слегка насмешливый голос.

Чон Соён стояла рядом, опираясь на соседний стеллаж. Её глаза, острые и всевидящие, скользнули по открытому развороту, затем поднялись на лицо Ари.

— Ты выглядишь так, будто видела призрака, дорогуша. Причём не самого доброго.

Ари захлопнула журнал, прижимая его к груди. Доверять Соён было опасно — староста знала слишком много и играла в свои игры. Но и альтернатив не было.

— «Лаборатория «Алхимия», — выдохнула Ари, следя за реакцией, — Ты что-нибудь знаешь?

Мгновенная перемена в Соён была микроскопической, но Ари уловила: лёгкое замирание век, почти незаметное напряжение в уголках рта. Староста не удивилась. Она знала.

— Ох, — протянула Соён, отводя взгляд к высоким окнам архива,
— Ты полезла в такое болото, милая? Я же предупреждала тебя о сумасшедших моно. «Алхимия» — это не просто лаборатория. Это миф. Или кошмар, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть.

— Что это значит? — прошептала Ари, чувствуя, как холодок страха пробегает по спине.

Соён вздохнула, и в её голосе впервые прозвучала усталость, не игривая, а настоящая.

— Это был частный, невероятно засекреченный исследовательский проект. Говорят, его финансировали несколько самых могущественных семей моно два поколения назад. Их цель была не в изучении реагентов, а в... создании. Или воссоздании. Они хотели понять природу цветовосприятия на биологическом уровне. Выделить «ген цвета». Или создать синтетический аналог того, что даёт реагент. Эксперименты... — Соён сделала паузу, её взгляд стал отстранённым, — Говорят, они были неэтичны. Чудовищны. Использовали реагентов как материал. Проект закрыли, все данные уничтожили, а его руководитель, блестящий учёный, исчез. Но слухи ходят. Что не все результаты уничтожены. Что где-то остались... образцы. Или записи. И что некоторые семьи до сих пор охотятся за этим наследием.

Ари слушала, и куски пазла с ужасающей чёткостью начали становиться на место. Отец. Доктор Кан. Фонд «Перспектива». Её мать — редчайший реагент. И она, Ари, дочь двух таких линий — моно-отца и реагента-матери, родившаяся больной, словно неправильный эксперимент.

— Почему... почему мне прислали фотографию матери? И написали спросить её об этом? — голос Ари дрогнул.

Соён посмотрела на неё с странной смесью жалости и уважения.

— Потому что, дорогая Юн Ари, ты — живое напоминание об этом провале. Или его самом большом успехе. Кто-то видит в тебе ключ. Ключ к разгадке. Или к продолжению. И этот кто-то хочет, чтобы ты начала копать. Чтобы ты вскрыла старые раны. — Она наклонилась ближе, и её шёпот стал ледяным, — Будь осторожна. Твой отец не просто одержимый муж. Он — одна из тех сил, что могли стоять за «Алхимией». И если он узнает, что ты задаёшь вопросы... твоя хрупкая свобода в Сонхве испарится. А твои семеро принцев... — Соён усмехнулась беззвучно, — Они сильны, но они ещё дети в этой большой, грязной игре своих родителей. Не втягивай их в это. Не их.

С этими словами Соён развернулась и вышла из архива, оставив Ари одну среди тишины и пыльных фолиантов.

Ари стояла, прижимая к груди журнал с лицом отца и анонимную фотографию матери. Клетка, из которой она будто бы сбежала, внезапно обрела новые, невидимые, но куда более прочные стены. Они были сложены из прошлого, из секретов, из чьих-то расчётов.

Она посмотрела в окно, где начинало смеркаться. Где-то там, в корпусах академии, были семеро парней, которые видели в ней цвет. Которые дарили ей тепло завтраков и общие уборки. Они были её настоящим. Её якорем.

Но теперь тень «Алхимии» ложилась и на них. И ей предстояло решить: продолжать искать правду, рискуя всем, что у неё только появилось, или попытаться закрыть глаза и жить в этом хрупком, цветном сейчас, пока тень из прошлого не протянула свои щупальца и сюда.

Она медленно спрятала фотографию и журнал в самый дальний карман рюкзака. Ответа не было. Был только холодный, тяжелый ком тревоги под сердцем и тихий шепот в памяти: «Спроси свою мать. Спроси, почему она так боится цвета.»

А боялась ли она, Ари, теперь? Не цвета. А той тьмы, что могла скрываться за его яркой, обманчивой красотой.