- 3 -
Неоднократно я представляла наше первое свидание. Но думала, что это случится не так скоро и не в кафе. В моих фантазиях Вержбицкий привёл меня в театр. Во время лекций он говорил, что любит спектакли, поэтому я обрадовалась, потому что я тоже к ним тяготела. Больше всего мне нравилась чеховская «Чайка» про Нину Заречную. Её история была настолько трагична, что я просто не могла не задохнуться от прилива чувств. Она была для меня сильной личностью, прошедшей через разочарование и потерю. Её любовь к Тригорину казалась мне кристально чистой. Честной. Живой. Его же к ней – ничто. Но я сомневалась в том, что Андрей Михайлович понимает все эти сентиментальности. Ему приходились по вкусу комедии и трагикомедии, а ещё детективные истории. Я была всего лишь молодой женщиной, в январе мне должно было исполниться только двадцать один, и об истинной любви я могла судить по книгам и театральным постановкам.
Когда я влюбилась, меня растоптали, поэтому я погрузилась в то, что мне было всегда интересно, то есть в историю, в её загадки и тайны. Я была одной из немногих, кому нравились пары Вержбицкого, кто слушал его внимательно, ловя каждое слово и записывая их в тетрадь, даже когда он говорил, что делать это необязательно. Я много читала, смотрела документальные фильмы, собирала информацию по крупинкам. Скоро моё увлечение проникло и в мой гардероб – сначала мама подарила мне красивое небесно-голубое платье с корсетом, потом как-то сами по себе к нему купились кружевные перчатки. Зонтик мне отдала бабушка, которой очень понравилась моя затея стать тургеневской барышней. Папа тоже оценил. Он купил мне ещё одно подобное платье, только алого цвета (пусть такие подарки я считала жалкой подачкой, мне всё равно было приятно). На стипендию я приобретала себе блузки и жабо к ним, откладывала на туфельки. Кто-то посмеивался, называя меня старомодной, но таких было мало. Остальные делали мне комплименты. Я не хотела быть не такой, как все, для меня данные мысли вообще были чем-то вроде клише. Я лишь мечтала вернуться в прошлое, словно там мне было самое место.
Из покупок был запланирован веер с белыми пёрышками и бусы из жемчуга. Я рассчитывала купить всё это уже после нового года, потому что в его канун всегда появлялись огромные траты на подарки. И если бы меня взяли в Питер, я бы смогла что-то привезти оттуда. Отметить там самый прелестный праздник из всех было для меня сказкой. Надеждой на то, что волшебство существует. Я верила в Бога, верила в законы Вселенной, но грешила тем, что много внимания уделяла гаданиям и различным символам. И когда что-то случалось хорошее, то, что я загадывала, я вздыхала полной грудью и говорила Всевышнему спасибо. Это означало, что я могу жить. Мне разрешают. Мне помогают.
Может быть, и то, что этим вечером я проводила время с Андреем Михайловичем, тоже было великим даром судьбы. Я ведь так мечтала об этом, так искренне просила, может, я наконец оказалась услышана?.. Вержбицкий не говорил со мной, ни о чём не спрашивал, и я, чтобы не злить его ещё больше, тоже сохраняла тишину. Пусть остынет. Со спокойным человеком как-то безопаснее. Не сказать, что я была уверена в том, что он ничего плохого мне не сделает, но было в нём что-то такое, что держало меня в равновесии. Он мой преподаватель, меня как минимум защищает университет. Однако я прекрасно понимала, что то, что мы сейчас вдвоём в тёмное время суток, не особо прилично выглядело со стороны. Если бы нас кто-то увидел, но непременно решил бы, что я гадким способом пришла вымаливать у него пятёрку. Меня затошнило от подобных мыслей. Да, он мне нравился, но я не могла пойти на такое. Это было за гранью моих моральных принципов. Это было неправильно.
Он помог мне сесть в автомобиль. Я не особо разбиралась в марках, в этом понимала Алиска, но напрямую спросить я как-то стеснялась. Вдруг он бы решил, что я так задумала вычислить, сколько он зарабатывал. Стоило мне сообразить, как любопытство окутало меня, развязывая язык, который я через мгновение прикусила. Ну нет. Я не испорчу этот вечер своими глупыми расспросами. Видно же, что автомобиль дорогой, чистый. Этого хватает. Да и не моё это дело. Интересно, что в действительности мешает ему взять меня с собой?
— Странно, что Вы замолчали. Так сильно болит нога? Я могу отвезти Вас в травмпункт. Или хотя бы в аптеку. — Он как-то чересчур заботливо это произнёс, что я не поверила, что со мной рядом именно Вержбицкий. Обычно ему плевать на проблемы окружающих. Он постоянно спешит после пар скорее домой. Предположения о том, что он живёт с мамой, как будто бы подтверждались. Бежит к ней, мамин помощник. Я нечаянно улыбнулась, пошутив у себя в голове.
— Нет, я просто... Всё нормально. Вы выглядели таким... мм... — Я подбирала синоним к слову «раздражённый», но ничего на ум не шло, — таким уставшим. Я подумала, что с моей стороны будет неуважительно забивать Вам голову своей болтовнёй.
— Вы меня удивляете. Если у Вас сотрясение мозга после падения, то знайте, оно Вам пошло на пользу. — Мужчина усмехнулся и пристегнул меня, — это на всякий случай, если решите ещё раз упасть.
Откуда столько заботы? Откуда такое тепло? Да я буквально только что назвала его упырём! Нет, бред какой-то. Я была права, когда сказала, что он псих. Впрочем, такое вполне может быть. У них отмечается быстрая смена настроения, так что надо быть готовой к тому, чтобы ударить его сумкой по затылку. Я потарабанила по сидению, почесала от неловкости правое ухо, поправила зачем-то серёжку. Шапку-то я оставила у Алисы в машине. Здорово. Ну, ладно, отвалятся мои уши, и тогда я смогу врать столько, сколько в меня влезет. Естественно, что я опять шутила, но делала это не специально; я сильно нервничала. Мне не приходило в голову, что могло заставить его так себя вести.
— Простите, пожалуйста, про какие нюансы Вы говорили? Есть же какая-то иная причина, по которой мне нельзя ехать. Да, это не для всех, да, с одной стороны, я поступаю нечестно, так как я уже там была, но с другой... Я так же претендую на это место, и мы оба знаем, что я это заслужила.
— Дело в том... — Вержбицкий не очень хотел поднимать эту тему. Он будто боролся с самим с собой, чтобы заставить себя говорить, — дело в том, что по университету поползли слухи, что я якобы выделяю Вас на фоне остальной массы учащихся, что якобы у меня к Вам особое отношение, будто Вы моя любимица. Я не из тех преподавателей, который такими вещами занимается.
— Такими – это какими? — Я удивлённо вскинула бровями. Что за слухи? Кто их распространяет? Неужели всем было видно, что я каждую пару на него слюни пускала? Теперь я была зла уже на саму себя. Дура. Как обычно всё испортила.
— Немного нелестно мне говорить с Вами о таком, всё-таки Вы моложе, более того, Вы моя студентка, и вся эта пошлая история должна быть вдали от Вас. То, что я посадил Вас в свою машину, конечно, тоже не есть нечто доброе и безвинное, но то, что про нас с Вами сочиняют, ещё хуже.
— А... — я притворилась, что меня это не задело, словно он говорил про другую девушку, не про меня, но теперь всё наконец становилось на свои места. Не было никакого презрения по отношению ко мне. Он лишь сохранял мою честь и свою карьеру. Это не могло не радовать. Камень сошёл с души. Гора рухнула с плеч. Но наличие слухов меня напрягало. Мне было необходимо узнать, кто до этого мог додуматься. На Алису я не могла подумать. Она проверена временем. Ей нет смысла портить мне жизнь. Лерочка не была в курсе происходящего, но вычёркивать её из списка подозреваемых мне не хватало уверенности. Помечаю её карандашиком.
— Поэтому если это Вас обидело, то прошу прощения. Я не хотел. Мне не было нужды Вас оскорбить. Я хотел защитить нас.
Нас.
— Нет-нет, всё в порядке. Спасибо, что объяснили... — Вержбицкий вёл машину плавно, а я всё заглядывалась на его руки. Пальцы были тонкими, ладони — широкими. Я хотела бы потрогать их, но ничто не могло мне этого позволить, — значит, у меня совсем нет шансов Вас переубедить?
— Вам так необходимо поехать? Вы же были во всех этих музеях. Поверьте, там ничего не изменилось. — Он остановился на светофоре, и я отвернулась к окну, пытаясь совладать с собственным существом. Пора признаться ему в том, что я тайком купила доступ к сайту, на котором Андрей Михайлович публиковал свои статьи.
— Есть кое-что, чем бы я хотела поделиться, но только при условии, что этот разговор останется строго между нами... — Начала я не спеша. Ну, тут я лукавила, не без этого, отныне вообще разговоры с ним должны были оставаться втайне. Вержбицкий, подумав, кивнул. Мы ехали около десяти минут, вероятно, ему нужно было попасть в определённое кафе, а не в какую-нибудь забегаловку. Гурман.
— Несколько недель назад Вы сказали как-то невзначай, что занимаетесь исследованиями некоторых необъяснимых событий, проверяете истинность легенд, ищете суть... Я... Не подумайте, что я с приветом и как-то зациклена на Вас, но я искала некоторую информацию о Вас в интернете, и мне попался один сайт, на котором Вы публиковали свои работы... Он платный, и я не пожадничала, оплатив подписку... Меня заинтересовала Ваша статья про Василия Васильева, то есть монаха Авеля и шкатулку Павла 1 с предсказанием... И я хочу поехать, потому что считаю, что это поможет мне приблизиться к разгадке.
— Почему Вы так уверены, что Вам это под силу? У именитых учёных ничего не получалось годами, а то и веками, и тут появились Вы. С чего бы вдруг такая вера в себя? — Вержбицкий не выглядел обескураженным. Он будто ожидал, что я ему в этом признаюсь. Неужели я настолько читаемая?
— Сложно сказать. Я просто это чувствую. Да, звучит неубедительно, но Вам ли не знать, как тяга к знаниям окрыляет? Сам факт того, что я окажусь на месте, где всё это происходило, вдохновляет меня. Я хочу разобраться в этом, хочу найти шкатулку с предсказанием. — Мои щёки становились пунцовыми. Так стыдно мне никогда не было.
— Докажите мне, что не лжёте, и тогда я разрешу Вам ехать. Прочитать эту статью мог кто угодно, да и она на сегодняшний день лидирует по количеству просмотров. Вы молодец, Вам бы пойти на журналиста учиться. У Вас превосходно получается и говорить, и убеждать, и искать информацию в правильных источниках. — В эту минуту он язвил. Мы остановились рядом с парком чуть дальше центра города. Светиться он не хотел, ясно, похвально. Андрей Михайлович помог мне выйти, и мы пошли вдоль аллеи. Дорогу я не знала, да и ему переставала доверять. Он же мне не верил, почему это должна была делать я?..
— Сначала скажите, почему Вы выставили меня какой-то оторвой при декане. Это повлияло на мою репутацию. Мы же оба знаем, что я примерная студентка, я никогда не прогуливала Ваши пары, всегда всё выполняла в лучшем виде, да я Ваш предмет люблю больше, чем все профильные вместе взятые. А Вы... Как Вы жестоки.
— Я не могу Вам сказать всего, потому что считаю это ненужным. Я повёл себя именно так, как посчитал правильным. Мне было необходимо доказать всем, что между нами ничего нет и быть не может. Я озвучил условия, соблюдая которые Вы можете поехать с нами в Петербург. Если Вас что-то не устраивает... — Как он разозлился, мамочки. Я впервые видела его таким. Он порой проявлял пассивную агрессию, но это было как-то неприметно, потому что появлялось в виде шуток. Я быстро сориентировалась и решила исправить ситуацию.
— Устраивает! Хорошо, смотрите. Я прочитала Вашу статью про этого монаха Авеля и провела сравнительный анализ его личности с Григорием Распутиным. Мне удалось выяснить, что они похожи... То есть их жизни. Ну, смотрите, оба были окружены ореолом мистичности, могли предсказывать, занимались исцелением людей, находились рядом с императорами... Это как будто один и тот же человек, только живший в разных веках... — Я полагалась на то, что эта тема его порадует. Всё-таки он разбирался в ней лучше меня, и мои размышления могли бы показаться ему вполне заслуживающими похвалы. Не всякий о таком задумывается. Но Вержбицкий вдруг рассмеялся.
— Вы верите в вечную жизнь? В призраки? В путешествие во времени? — Он не рассчитывал на то, что обидит меня. Просто не мог ожидать, что я выпалю такое. Мы зашли в кофейню, перед которым стояла ёлочка и светилась огоньками. Внутри было тепло, вкусно пахло свежей выпечкой. У меня проснулся голод. Мы сели за столик в углу, между шкафом с книгами и витриной с пирожными.
— Я бы не хотела в это верить, но логично, что Вам нечего предложить мне взамен. Это очень нетипично, я согласна, подруга вообще считает меня умалишённой, но, если и Вы будете обо мне такого же мнения, я застрелюсь.
— О, у Вас есть оружие. Пришли с ним на случай, если придётся мне угрожать?
Да что это такое? Почему все вокруг считают, что я на это способна? Он взял меню, предложенное миленькой официанткой, раскрыл его и стал просматривать десерты. Я глядела на него так, будто он Герасим, а его Муму. В общем, не нравилась мне его реакция, я ожидала, что он хотя бы скажет что-нибудь приятное, что-то вроде «О, Соболева, Вы умница, Вы читали мои статьи, как здорово, благодарю за это!», но Вержбицкий был не из тех, кто умел говорить спасибо. Я подложила под голову кулачок и по привычке нахмурилась. Что я могла сказать теперь, чтобы оправдать себя?
— Почему Вы сами решили написать статью про Авеля? — Я проигнорировала его вопрос, который и так в моём ответе не нуждался. Его мнение обо мне сформировалось, и я никак не могла на это повлиять.
— Мне, пожалуйста, мандариновый чизкейк, слойку со сгущёнкой и капучино. — Озвучил он заказ, и официантка быстренько записала это в блокнотик, — Вы что-то будете, Кристина?
Я его не услышала. Никак не отреагировала на то, что он произнёс моё имя. Я была занята тем, что внимательно смотрела в окно. К кофейне приближались мои одногруппницы, Ира и Варя. Как они тут оказались? Если меня заметят, то мне крышка! И Вержбицкому крышка! Такого просто не могло случиться.
Я выхватила из рук преподавателя меню и прикрыла им лицо. Девочки, к несчастью, вошли, смеясь, в кофейню и заняли столик прямо перед нами. Как будто сесть было больше негде! Я выглянула из-за меню так, чтоб было видно только мой лоб и глаза, и нырнула обратно.
— Я буду... Буду я... — Мой взгляд прыгал то на одногруппниц, то на строчки и картинки в меню, — я буду апельсиново-абрикосовое желе, бельгийские вафли, булочку с грушевым вареньем, булочку с шоколадом... Ещё сэндвичи... Сэндвичи? Да, пожалуй, сэндвичи тоже можно.
Вержбицкий пытался не рассмеяться, тщательно закрывая рот руками и делая вид, что очень внимательно меня слушает. Он понял, по какой причине я так себя веду, и не вмешивался. Я не собиралась вылезать из своего укрытия, поэтому называла всё, что там было написано. Я не представляла себе, откуда я возьму деньги, чтобы всё это оплатить, насчёт запасного желудка тоже возникли проблемы. Я столько ни за что бы не съела. Когда официантка перевернула третий лист, я остановилась и показалась из-за меню. Варя что-то сказала Ире, затем встала, прошла мимо нас, поздоровавшись с Вержбицким, взяла с полки какую-то книжку и вернулась к подружке. Мне едва не сделалось дурно.
— Это всё? — Официантка старалась не подавать виду, что шокирована настолько внушительным заказом, я, если честно, была в ужасе не меньше неё.
— Кристина, Вы уверены, что всё это съедите? — Мужчина не успел до конца озвучить всё, что хотел сказать, потому что я больно пнула его ногой по щиколотке. Он отодвинулся от стола, чтобы я ненароком не ударила его снова.
— Кхм. Нет. Простите. Извините. Давайте уберём всё, кроме желе. И стакан воды можно, пожалуйста? — Прослеживалось отсутствие логики. Если он так боялся слухов, зачем назвал меня по имени? Разве это не может нас скомпрометировать?
— Оставьте ей блинчики с вишнёвым джемом и молочный коктейль. Одним желе не наешься. — Вержбицкий любезно улыбнулся официантке, как бы извиняясь вместо меня за моё поведение, и, когда она ушла, протянул мне книгу, забрав из рук меню, — слух пустили не студентки. Это сделали преподаватели. И по моей вине, каюсь. Прямо сейчас мы не можем уйти. Во-первых, я слишком голоден. Во-вторых, те девчонки меня заметили и будут стараться рассмотреть и тебя.
Какой кошмар. И как я собиралась с ним встречаться? Это же невероятно.
— Слушайте, я прощу Вам то, что Вы загнали меня в ловушку, если возьмёте наконец в Питер. Это не смешно, это действует мне на нервы. Пожалуйста, хватит играть. Мне надоело ходить за Вами хвостом. — мне пришлось уставиться в книгу, также прикрывая ею лицом. Это был сборник стихотворений Михаила Лермонтова. Его поэзия не была предметом моего восторга, Андрею Михайловичу он, по-видимому, тоже несильно нравился.
— Ладно, то, что происходит, тоже моя вина, но давайте так: я не знал, что всё случится именно так. Подвиньтесь ближе.
— Ближе?! — Я чуть не запустила в него это тяжёленький томик. Да. Давай, нам же мало того, что нас обсуждает преподавательский состав. Это дойдёт до студентов, а те меня съедят заживо. Особенно Лерочка! — нет уж, сохраняем дистанцию. Я не буду ни говорить с Вами, ни есть, пока они не уйдут.
— В таком случае мне повезло, что я сижу к ним спиной. Я поем с Вашего позволения. И если Вас это успокоит, я разрешу Вам поехать с нами, но при условии, что Вы будете такой же строптивой, как и сейчас. То есть давайте продолжим держаться друг от друга подальше. И пусть данный деловой ужин, пусть ужином это назвать сложно, станет моим извинением за причинённые неудобства. — Вержбицкий улыбнулся мне, но в его глазах скрывался холод. Он будто заставлял себя говорить всё это, будто наружу просились совершенно другие слова, но я могла получить только это.
Мы сидели в тишине следующие пятнадцать минут. Над витриной висели часы в виде домика, и я следила за тем, как на них движутся стрелки. Было почти семь вечера. Как бы мне того ни хотелось, от безделья я принялась читать Лермонтова, молясь, чтобы одногруппницы поскорее ушли. Нам принесли наш заказ, но Вержбицкий к нему не притронулся, невзирая на то, что он предупредил меня, что никого ждать не станет. Мне было приятно. Он не стал есть, пока я мучилась от голода. Он страдал вместе со мной.
— Под перезвон колоколов забьётся колоколом сердце. И от судьбы своей не деться — от рождества волшебных слов. — Прочитала я шёпотом строчки из «Сегодня будет Рождество». Наконец-то девочки засуетились, оделись и вышли. Я с облегчением выдохнула и оставила в покое Лермонтова. Вержбицкий внимательно смотрел на меня, как на диковинку в музее, изучал. И всё ещё не ел. Я осознала, что он продолжает меня ждать, и быстренько затолкала себе в рот кусочек блинчика, щедро обмакнув его в джеме. Наверное, в этот момент у меня заработали все рецепторы разом.
— Ну, слава Богу, никто не умер. — Мужчина наколол на вилку немного чизкейка, — приятного аппетита, Кристина.
— Спасибо! И Вам... — Ответила я ему после того, как тщательно прожевала блин и проглотила его, — я не ожидала их тут увидеть... Но, если Вы говорите, что дело в преподавателях... Честно, я растеряна. Я хотела бы знать, почему они так про нас думают. И почему Вы изучали Авеля. Этот вопрос я задала раньше, но Вы так и ответили.
— Если я начну Вас погружать в этот серпентарий, Вы окончательно разочаруетесь в людях, а я не хочу, чтобы это произошло с моей подачи. Скажем так, я говорил со своим другом о Вас, о Ваших успехах, и этот разговор подслушали, всё переврали, перекрутили. И теперь появилось мнение, что у нас с Вами что-то наподобие романа. Не думайте, что я стану подтверждать эти слухи, давать пищу для размышления, но раз Вы всё знаете, отвечайте каждому, кто будет Вас о таком спрашивать, с высоко поднятой головой: «Вы ведёте себя некорректно. Это неприлично и нецелесообразно со мной такое обсуждать.» Вот и всё, проблема будет решена в кратчайшие сроки, если мы не будем больше нигде пересекаться. — Вержбицкий доел чизкейк, отхлебнул капучино и продолжил, — что касается Авеля, то тут всё довольно прозрачно. Вы же заметили, я уверен, на какие темы я писал статьи. Всё самое неизведанное, мистическое, не имеющее ответов на поставленные вопросы. В этом есть свой шарм, который, как Вы выразились, вдохновляет. Я не фанатик, поэтому не грежу поисками той самой шкатулки. Знаю о ней тоже не так много, как хотелось бы, но дневники Николая Второго только подтверждают её существование. Он открыл её, это факт. И факт ещё то, что часть записей он оставил непрочитанными. Но это Вам известно, если Вы правда читали то, что я написал.
— Да, Авель предсказал смерть Екатерине 2, Павлу 1, это я помню, он знал о войне с Наполеоном, о Первой мировой... О том, что империя падёт. Как Вы думаете, что он имел ввиду под «теми, кто не знает времени»? — Я сделала маленький глоток коктейля, и прохладная сладость растеклась по горлу; зацепилась за то, что он обсуждал мои заслуги с другом, но задавать дополнительный вопрос не стала. Это я сделаю позже, — может, он так говорил о детях Николая? Сомневаюсь, что они задумывались в своём возрасте о значении времени.
— У меня были похожие мысли. Но... Не думаю, что всё настолько просто. Авель был загадочной личностью, я соглашусь с Вами в том, что он похож на Распутина, но всё-таки это два разных человека. Я не верю в то, что он мог прожить столько лет. Да и здесь имеет место быть вторая личность Авеля — отец Дадамий. Он писал письма от себя и от его лица. Так что... Распутин тут не вписывается. Кстати, у Николая 1 были свои счёты с Авелем, он терпеть его не мог и навсегда заключил его в Спасо-Евфимиевский монастырь. Словом, я поступил бы точно так же.
— Я не сомневалась. — Призналась я, отставляя пустую тарелку, — Вы с ним чем-то похожи. Не скажу, что вижу сходство во внешности, но... Мне кажется, Вы могли быть им в прошлой жизни.
— Да ладно, Вы всё-таки продолжаете в это верить? Что ж, смеяться над этим — грубо с моей стороны. Я не буду этого делать. Но мне льстит то, что Вы сейчас сказали, Кристина, Вы и сами будто сбежали из прошлого. Я наблюдаю за Вами, и эти Ваши наряды... И манеры... Нет, Вы вряд ли были бы кисейной барышней, но балы бы любили и любили бы так же интриги. У Вас обострённое чувство справедливости. А вдруг Вы были женой декабриста? Или одной из тех, кто строил баррикады? Мадемуазель, да Вы почти террористка. — Вержбицкий облизнул нижнюю губу, и я позволила себе улыбнуться. Нет, он не флиртовал со мной, но воспринимал как приятельницу. Только теперь я в полной мере осознала, что сижу с ним в кофейне и говорю об истории.
У нас свидание, а не деловой ужин.
— Я против насилия. Так и знайте. — Я наслаждалась этим вечером, прикусив мизинчик. Временами я бывала неуклюжей, но это было со мной от того, что я не хотела жить в этом мире, в этом веке, и всё моё естество боролось против обстоятельств, в которых я была вынуждена находиться.
— И по какую сторону баррикад Вы бы оказались 14 декабря 1825 года?
— Это провокация.
— Да. Тогда это тоже называлось провокацией. Так что же? Вы за самодержавие или против? За императора или за восставших офицеров? Только не увиливайте, прошу Вас, так неинтересно. — Вержбицкий ощущал азарт, и я зачем-то ему поддавалась. Я примерно представляла, на какие слова он мог отреагировать тем или иным образом. Он был непредсказуемым, но не настолько, чтобы я продолжала теряться.
— Я против убийств.
— Но если убийство совершено во благо отечества? Ради спасения?
— Само понятие убийства не может сосуществовать с моим человеколюбием. Я не пацифист, я не говорю о мире во всём мире, потому что понимаю, что это утопия. Но я не могу поддерживать кровопролитие ни с одной, ни с другой стороны. Декабристы боролись за отмену крепостного права, за свободу. Это не какие-то слова, брошенные на ветер, это был их главный мотив, цель, которую было важно достичь. Задача же императора в этом всём — сохранить стабильность, предотвратить революцию, спасти страну от гражданской войны. От убийств. Ведь так? — Коктейль кончился, и я, жестикулируя, автоматически переставила его на противоположный край стола, — поэтому он пожертвовал пятью людьми ради спасения других.
— Вот мы и пришли к оправданию убийства. — Спорить с Вержбицким было бесполезно, да я и не собиралась. Не существовало такого ответа, который бы его удовлетворил.
— И всё-таки я бы предпочла попробовать остановить их.
— Кого? — Андрей Михайлович внезапно посерьёзнел.
— Декабристов. У них ничего не получилось, потому что их не поддерживали крестьяне, те, за кого они сражались. У них была слабая организация, что лишило их впоследствии всякой мотивации продолжать это дело. Да, женщину бы слушать не стали, но в этом и прелесть нашей натуры. От нас не ожидают подлости. Я бы первой обо всём донесла Николая Павловичу, потом доложила бы Рылееву, что императору всё известно, не сказав, конечно, кто информатор. Среди обществ поднялся бы шум, они бы перекладывали ответственность друг на друга и в итоге сами бы себя и поглотили. Вам известно, что такое «крысиный король»? — я не дала ему вставить и слова и продолжила рассуждать, — это такой феномен, когда крысы при ссоре спутываются хвостами, а потом умирают, потому что не могут согласовать свои движения, перемещаться и питаться, поэтому они быстро гибнут.
Вержбицкий молча выслушал меня, скрестив руки на груди, потом немного откатился на стуле и приглушённо выдал:
— Вы ненормальная.
— О, благодарю. — Фыркнула я, находя свои размышления очень даже грамотными. Папа бы похвалил меня.
— Боюсь спросить, а почему Николай Павлович стал бы Вас слушать?
— Ну... — Я взяла стакан и начала собирать на трубочку остатки пены, — я была бы его любовницей. Фрейлиной при дворе. Каким-нибудь серым кардиналом, который тайно посещает литературные салоны, пока императрица спит. Я бы случайно познакомилась с супругой Трубецкого, завязала бы с ней дружбу. А там бы как-нибудь разобралась.
— Звучит так, будто Вы уже думали об этом. Как-то всё слишком спланировано. — Вержбицкий посмотрел на часы, которые показывали половину девятого. В девять кофейня закрылась, да и мне надо было ехать в общежитие. Я рассчитывала всё же вызвать такси. Алиса рано ложилась спать, но я надеялась, что она мне отправит хотя бы половину сделанного задания по грамматике английского. Я могла бы переночевать у неё, но явно не сегодня. Эмоций было столько, что хотелось выбежать в какое-нибудь просторное поле и закричать во всё горло.
— Нет-нет, я ничего такого не планировала, мне показалось, что это будет логично... Но я не могу утверждать. Всё-таки мы с Вами в двадцать первом веке, а не в девятнадцатом. И история, как известно, не терпит сослагательного наклонения. — Я не могла поверить в то, что всё это реально, что я провела так много времени с Вержбицким, что он разрешил мне поехать в Санкт-Петербург, что вообще выслушал мои бредовые идеи и согласился с некоторыми из них.
— Я заплачу за Вас, не переживайте. — Он вложил в конверт нужную сумму и оставил чаевые, — что Вы так испуганно на меня смотрите? Опять кто-то из Ваших одногруппников позади меня?
Я отрицательно помотала головой.
— Тогда в чём дело?
— Я чувствую себя ужасно. Весь день Вам капала на мозги, а теперь Вы за меня заплатили... Давайте пополам! У меня есть деньги! — Я суетливо полезла в сумку, но Вержбицкий посмотрел на меня как-то слишком недовольно.
— Я уже заплатил, перестаньте. Это я Вас сюда привёз, следовательно, и платить должен я. Это сущая ерунда. Не обижайте меня. Примите как должное. — Он накинул пальто, помог мне забраться в пуховик, в котором мне тут же стало жарко. Мы вышли на улицу, и я стала вбивать адрес общежития в приложении такси.
— Вы же не думаете, что я уеду, оставив Вас тут одну? Я потом это себе не прощу. — Андрей Михайлович открыл дверь машины специально для меня, я, спрятав нос, поплелась к нему. Стыд накрывал меня удушливой волной. Нужно срочно позвонить Алиске и всё рассказать. Она лопнет!
— Извините. — Пропищала я, отряхивая ноги от снега. Удивительно, но на улице я не чувствовала холода. Зима сжалилась надо мной? Очень того хотелось.
— Я довезу Вас до автобусной остановки. Вам останется только свернуть за угол. Мы же с Вами не собираемся привлекать внимание?
Ну, конечно. А я уже хотела накатать пост в соцсетях про то, что у меня с тобой, Андрюша, наконец-то начались отношения. Для тебя же это деловой ужин, как я могла про это забыть. Невероятная обида навалилась на меня, но вида я не показывала. Просто кивнула. Потом ещё раз, как бы подтверждая, что поняла его правильно.
У меня было какое-то необъятное перенасыщение, потому я всю оставшуюся дорогу молчала, переваривая всё произошедшее. По пути я написала маме, что мне разрешили поехать, она мне не ответила, наверное, читала сказку Зарине, моей младшей сестре. Они всегда начинали примерно в восемь. Отец не отвечал несколько часов, и я сделала вывод, что он снова закрылся в своём кабинете и занят анализом какой-нибудь Библии. Мы общались с ним редко, взаимоотношения были, мягко говоря, натянутыми. Любой мужчина мечтал о сыне, а что делать ему, именитому профессору, с двумя девчонками? Я не была его любимицей, старалась только не подводить родителей, радовать их успехами.
Алиса скинула мне часть домашки, взяв с меня слово, что я доделаю. Больше всего она ждала от меня подробного рассказа о том, как и где я провела этот вечер, но при соседке по комнате я бы не хотела ничем таким делиться. Мне необходимо было выспаться, так сказать, отмаяться. Может быть, к полуночи я смогу это сделать, если отложу поход в душ на раннее утро.