- 2 -
Итак, моя гордость, увы, была задета. Я не была слишком эгоцентричной, но кое-что я о себе знала – я была ужасно злопамятна. Мне не раз приходилось вступать в конфликты, я многим приходилась не по зубам, потому что любила правду и всякую ложь переносила с трудом. Вернее сказать, вообще не переносила. Иногда Алиса говорила мне, что я слишком честная. Я не умела списывать, поэтому всё заучивала наизусть, чтобы не иметь и мысли о том, что где-то что-то можно подсмотреть. Если Вержбицкий хотел меня оболгать, заявить, что моя контрольная работа списана, я бы подала на него в суд за клевету. Этого не может быть. Да и его слова... Они мне кажутся очень странными. Я не могу нарушать дисциплину, для меня это что-то из ряда вон выходящее. Да, были времена, когда я вела себя отвратно, но они прошли...
Не зная, чем себя успокоить, я написала маме. Обычно я делилась с ней всем, что происходит в моей жизни, но временами она тоже ничего дельного не могла мне посоветовать. Бороться с несправедливостью у неё тоже получалось плохо. Папе я ничего говорить не стала. Он скажет, что я сама во всём виновата, что и вправду срываю пары, веду себя отвратительно, что они и так вложили в меня слишком много ценного и нужного, он вообще не станет слушать мои объяснения. Владислав Григорьевич... Достаточно пафосно для московского профессора. И требует от меня больше, чем мама, а ведь она у меня учительница немецкого языка! Связь с учёбой у неё нерушимая, но не более крепкая, чем у папы. В общем, дурдом!
Мама ответила мне через полчаса, но посмотреть сообщение я не могла. Мы сидели на паре зарубежной литературы и вкрадчиво изучали Байрона. Поэма «Дон Жуан» была для меня относительно пошловатой. Ни Хулия, ни Жуан восторга у меня не вызывали. Я была против всяких измен, даже если это всё происходило из-за великой любви. Возможно, я мало познала жизнь и ввиду возраста толком не понимала, как всё может сложиться таким образом, что замужняя женщина найдёт спокойствие в объятиях молодого любовника, а не собственного супруга. В моей голове, по всей видимости, все женились по воле сильных чувств, которые сохранялись на протяжении долгого времени, а под этим словосочетанием я имела ввиду «до самой смерти». Если зададут учить поэму или хотя бы отрывок из неё, я сойду с ума, но, скорее всего, именно так и будет. Я заглянула в учебный план, и мне поплохело. Снова декламировать стихи перед публикой – для меня это пытка.
А ведь если бы не Вержбицкий, я могла бы миновать эту казнь! Я бы поехала в Питер, а эти стихи сдала бы Маргарите Юрьевне гораздо позже, как раз после новогодних праздников, у меня было бы больше времени выучить эту гадость. Но нет, Вержбицкому было жизненно необходимо выставить меня дурой при декане и потоке второкурсников. И чем же я всё-таки ему не угодила? Чем Лерочка лучше меня? Зайцева я не рассматривала в качестве конкурента, он заслужил поездку. Мальчиков вообще все любили, а в институте лингвистики и международного туризма их и так мало. Надо ценить. Вот я и ценю. Но Игнатьева...
— Она не улыбалась, но подчас так ласково глаза ее блестели, как будто скрытой нежности запас Жуану передать они хотели. — С выражением прочитала Лерочка вслух по просьбе Маргариты Юрьевны и тотчас же посмотрела на меня. Дорогая моя, я не твоя поклонница! Я приложила ко рту руку, будто меня вот-вот стошнит. Алиса, заметив это, сделала то же самое.
— Очаровать одним сияньем глаз все женщины умеют и умели. Сама невинность прячется за ложь – так учится притворству молодёжь! — Прочитал потом Лёшка. Тоже неплохой мальчик, немного разгильдяй, но зато помогает мне иногда с домашкой по стилистике. Не сказать, что она у меня хромала, но спотыкалась, к сожалению, а Лёша держал её под руки. Я потом покупала ему за это шоколадку, но ела сама, потому что Алексей Всезнаеевич жутко стеснялся. Ну, не беда!
— «Дон Жуан» меня смущает. — Шёпотом призналась Алиса, — я как будто читаю что-то запрещённое. Или незаконное. Или и то, и другое. В общем, я не знаю, как я это буду учить.
— Поезжай в Питер. Проблема решится быстро. Погуляешь, развеешься, наделаешь мне фотографий. — Я не хотела, чтобы мои слова прозвучали с горечью, но именно так и получилось. Немного помолчав, я добавила веселее, — и проследишь, чтобы Вержбицкий был мне верен!
— Нет. Без тебя не поеду. Не люблю я всё это. Ещё и нечестно получилось. Ты знаешь историю лучше меня, а еду в итоге я. Это... Мерзко. Я не хочу, чтоб так было. — Алиса пожала плечами. Я знала, что она хочет поехать. Конечно, она нуждалась в этой новогодней сказке, не вечно же мои глупые истории слушать и выручать меня из беды. Да и мне пора становиться самостоятельной. Вот уедет Алиска на недельку, вернётся, а я тут уже научную степень получаю и награду за прорыв в лингвистике. Ну или хотя бы за то, что решилась перед всеми рассказать поэму Байрона. Она бы оценила.
— Да ладно тебе. Можно подумать, это трагедия. Свет клином не сошёлся на...
Алиса недоверчиво изогнула бровь. Ладно, её взяла. Если бы я так не гналась при ней за Вержбицким, она бы мне поверила, а тут я противоречила самой себе. Она понимает, что я не отступлюсь. Во всяком случае у меня в запасе два дня, чтобы переубедить этого сноба. У меня всё всегда получается! Кристина Соболева будет внесена в этот ваш списочек пассажиров и спокойненько доедет до Питера. Да Кристина Соболева вообще скоро станет Вержбицкой! Я от гордости за себя вздёрнула носик. Готовься, Андрюша Михайлович, игра началась.
— Кристина, твоя очередь. — Я поёрзала на стуле, когда услышала Маргариту Юрьевну. Алиса подсказала мне нужную строчку, и я, скрепя сердце, начала читать.
— Как нежно рдело на её щеках её мечты заветное волненье! Увы, Любовь, весь мир в твоих руках: ты – слабых власть и сильных укрощенье! — перевод был хорош. Татьяна Гнедич действительно постаралась. Мне, кстати, тоже надо было сегодня сдать один из переводов для того, чтобы получить автомат по практическому курсу английского, работать над ним было по-настоящему здорово. Я переводила стихотворение Кристины Джорджины Россетти, выбрала её сама, потому что понравилось, что её зовут так же, как и меня, а я во всём видела знаки и очень им доверяла. И стихи у неё были чудесные, лаконичные, но волшебные! Чего только стоит «Our Mothers» или «Have You Forgotten?»! Второй из них я и переводила. Крупные формы нам пока не давали.
— И мудрость забываем мы и страх, волшебному покорны обольщенью, и часто, стоя бездны на краю, все в невиновность веруем свою! — Прочитала Алиса и причмокнула. О любви она не любила читать, ей вообще больше нравились триллеры, но Байрон такого не писал.
— Он сказал, что я нарушаю дисциплину. — Прошептала я ей в самое ухо, и мурашки заставили её передёрнуться.
— Ты?! — Я лишь пожала плечами. Алиса нахмурилась, — вот дурак!
— Он зачем-то соврал. Странно, что он не хочет, чтобы я ехала. Я ничего ему не сделала, да я к нему обращалась, будто он сам августейший император! А он... Как ножом в спину. — Я заглянула к Игорю, который теперь сидел сзади нас, он дочитывал сто седьмой стих «Дон Жуана», поэтому я быстренько посчитала через сколько восьмистиший нам придётся читать снова.
— Обидеть ты его не могла. Вне пар вы не общаетесь. Не понимаю ничего. Лерочка ему заплатила, чтоб поехать?
— Да не взял бы он ничего с неё. Ты что? Это же самый неподкупный преподаватель. Но есть в нём что-то дьявольское, тут скрывать не стану. Либо просто ему нравится наблюдать за тем, как я мучаюсь... — Я посмотрела на Маргариту Юрьевну, эту тоненькую брюнеточку в брючном костюме, и расслабилась. Она слишком любила Байрона, чтобы обращать внимание на нашу болтовню. Главное — следить за текстом, иначе она нас отсюда выдворит.
— Да уж, засада. Пойдёшь ещё раз к Капустиной? По-любому она поможет. Просто у неё времени было мало, чтобы долгие переговоры вести. Ты же знаешь, у неё свои рычаги воздействия на Вержбицкого.
Я помотала головой.
— Настасья Алексеевна меня скорее прихлопнет, если я опять перед ней появлюсь. Она уже меня не слушает. Для неё мои слова как нытьё ребёнка. Бесполезно.
— Тогда пойдём к ректору!
Мои голубые глаза нездорово округлились, будто меня хватил удар. Ректора мы боялись, как Игорь Старый греческого огня. Это тоже было плохой затеей. Отечественная история — не мой профильный предмет. Меня развернут ещё при входе в его кабинет. Он не будет разбираться во всём этом. Ему нет дела, кто едет, а кто нет. Ему важно, чтобы поездка в принципе состоялась. Не возьмут меня, возьмут какого-нибудь первокурсника или преподавателя. Я снова разозлилась. О Вержбицкий, причина моих бессонных ночей! Я сама скоро стану твоим самым страшным кошмаром. В этом я могу тебе поклясться.
Когда пара зарубежной литературы кончилась, я выскочила почти первой в коридор и стала жадно упиваться соком, быстро читая сообщения от мамы. Она тоже была раздосадована, не больше меня понимала, что это всё и звучит очень странно, будто придраться было не к чему и вместо этого сочинилась сплошная ерунда. Я ответила ей что-то вроде того, что я сделаю всё возможное, чтобы поехать, и уверенная во мне и моих силах, мама стала составлять список вещей, которые я должна взять с собой. Вот это я понимаю поддержка. Я ещё ничего не сделала, а мне собирают чемодан. Ничего. Осталось дело за малым.
После обеда я с Алисой отправилась на пару по философии, которую у нас вёл забавный дедушка с пышнейшими седыми усами. Его звали Христофор Александрович. Моя одногруппница Ира шутя называла его Христофором Колумбовичем, но, конечно, не при нём. Мы смеялись.
Я пожалела, что так много съела. От вкусного картофельного пюре с куриной котлетой и салатом из помидоров и огурцов мне было так хорошо, что захотелось спать. Лениво опустившись за вторую парту, я достала из сумки тетрадь и ручку. И пока Христофор Александрович рассказывал нам что-то про Карла Маркса, я уныло рисовала на полях цветочки. Я всегда слушала его внимательно, но сегодня всё шло не так. Я не могла сосредоточиться. В голове стоял только голос Андрея Михайловича, который неустанно повторял: «Вы нарушили дисциплину.» Это шутка? Вряд ли, потому что как по мне это больше похоже на психологический приём, насилие, манипуляцию, это называют модным словом – газлайтинг. Я сомневаюсь в собственной адекватности. Вдруг у меня провалы в памяти и я правда срывала его пары? Нет, тогда бы все считали своим долгом мне об этом напомнить. Бред. Я не сумасшедшая. Это он псих.
— Карл Маркс предсказывал: «Человек станет изобретательным и расчётливым рабом нечеловечных, изощрённых, неестественных и надуманных желаний». — Донеслось до меня, и я подняла голову. Нам постоянно нужно больше, чем мы стремимся получить и чем заслуживаем в том числе. Может, мне следует довольствоваться малым? Сегодня я говорила с Вержбицким на равных. Да, на повышенных тонах, да, нарушила субординацию. Но я говорила с ним дольше обычного. И если он решил меня не брать, значит на то были особые причины. Я подкатила глаза. Ещё чего. Нет, раз я взялась за это всё, то доведу дело до конца. Либо еду я, либо не едет никто. Вот и сбывается предсказание Маркса.
Лучше бы я поступила на исторический. Сейчас бы занималась тем, что мне нравится, а не терпела бы бесконечные иностранные буквы. Хотя я себя и успокаивала тем, что переводчик очень пригодится при каких-нибудь раскопках и обнаружении всяких диковинок, и тем, что я умничка, раз знаю теперь два языка (английский и французский), всё равно я себя чувствовала не на своём месте. Наверное, стоит немного потерпеть. Остались несчастные три с половиной года. Я справлюсь. Это не глобальная проблема, значит её решить я смогу и в одиночку.
— Я придумала. — Я мягко толкнула подругу в бок, — я придумала, как убедить Вержбицкого разрешить мне поехать в Питер.
— Будешь угрожать? — Уголок губ Алиски пополз вверх. Какого она чудного мнения обо мне... Тут я оправдываться не буду. Всё-таки я выглядела достаточно разъярённой, чтобы впоследствии оказаться убийцей.
— Что? Нет! Я на днях прочитала кое-какую статью. Не буду врать, если скажу, что эта статья его авторства. В общем, — я придвинулась настолько близко к Алисе, насколько это было возможно, — Андрей Михайлович пишет там о неком монахе Авеле. Это такой предсказатель, который родился в 1757 году. Екатерине Алексеевне он пообещал сорок лет правления, Павлу Петровичу предрёк мученическую смерть, говорил об Отечественной войне 1812 года, и о восстании декабристов, и об отмене крепостного права, и о Первой мировой... Он смог затронуть и Ленина, и Сталина, и даже Ельцина. Эти знания Авель передал Павлу 1, тот всё записал и запечатал в шкатулке, чтобы ровно через сто лет её открыл его потомок, то есть Николай 2.
Алиса перестала записывать лекцию и увлечённо слушала меня. Я перевела дыхание и продолжила.
— Вержбицкий также пишет, что якобы кроме тех бумаг, что обнародовал Николай, были ещё несколько страниц, которые он, по всей видимости, оставил на дне шкатулки. Современники вспоминали в своих дневниках, что государь говорил, что это для тех, кто не знает, что такое время. И что это значит — ответов нет. Как и самой шкатулки. Помнишь, кто такой граф Пален?
— Не очень, если честно, но всё это звучит как сказка, легенда. Короче, миф.
— Ох, это приближённый к Павлу 1, главный заговорщик против него. Он хотел найти эту шкатулку, постоянно мучил расспросами о ней слуг и семью императора. Особенно досталось жене Павла, Марии Фёдоровне. Опять же, эта информация взята из дневников как её, так и няни её детей... Меня это настолько увлекло, что я заказала несколько книг про этого монаха, но они уже, конечно, не успеют приехать до поездки в Питер. Я подумала, что, если Вержбицкий увидит мой неподдельный интерес к этой истории, он простит мне все грехи и те, которых не было. — Я тяжело вздохнула. Стоит отметить, не первый раз за этот день. Алиса задумчиво водила ручкой прямо по парте.
— Ну, вы, историки, как всегда развлекаетесь. Все эти теории заговора в вашем стиле, но звучит здорово. Попробуй. Мне кажется, это его и удивит, и убедит. Сомневаюсь, что на самом истфаке есть кто-то такой продвинутый, как ты с филфака.
— Ой. Спасибо. Ты не подумай, я пока в себе. Но это так меня поразило. В истории нашей страны слишком много загадок, однако именно эту я хочу разгадать самостоятельно. Понимаешь?
— Да. По крайней мере, очень стараюсь понять. Ты, главное, не теряй связь с настоящим, хорошо? Прошлое на то и прошлое. Оно прошло. Впереди будущее.
— А если я хочу жить в прошлом? — Я посмотрела на Алису так, будто никогда её прежде не видела. Она хотела меня уберечь от меня же самой, от моих бредовых идей, которые порой не давали мне спокойно существовать. Стоило только мне чем-то увлечься, так я тотчас в этом утопала.
— Тогда тебе стоит смириться с тем, что это невозможно. — Я знаю, что она не хотела меня обидеть, но всё равно мне от этого сделалось больно. Это равносильно тому, что ты приносишь рисунок маме, ты над ними трудился несколько часов подряд, а она, даже не бросив взгляд в твою сторону, говорит, что ты молодец. И пускай моя мама так со мной никогда не поступала, я примерно понимала, что в такой ситуации мог почувствовать ребёнок. Педагогика на первом курсе не прошла мимо меня.
Отсидев последние пары, я спустилась в гардероб. Алиса сказала, что должна зайти в дирекцию, взять какую-то справку, и мы договорились встретиться на парковке. Взяв пуховик, я так и не нашла в себе сил натянуть шапку и шарф. Сейчас Алиса отвезёт меня в корпус юристов, а дальше я снова буду вести себя подобно клоуну. Буду ломать комедию, играть на чужих чувствах, давить на жалость, строить из себя исторического гения, такого же, каким являлся он. Но ведь Вержбицкий – упрямый человек. Ему ничто не стоит сказать мне нет. И он будет прав. Может, мне не следовало всё это затевать. Мне ещё сдавать ему зачёт после нового года. И хорошо, что не поеду. Будет больше времени подготовиться к его изощрённой экзекуции: вызубрю всех деятелей, буду знать их всех в лицо, разберусь, какая русско-турецкая война каким мирным договором кончилась. В общем, возьмусь за голову, а не за сердце. Но я тоже упрямая.
Подойдя к турникету, я замерла и едва не выронила пропуск. У меня с ним, видимо, какая-то неразделённая любовь. Благодаря остеклённым дверям я видела, как к корпусу приближается знакомый мне парень, которого я старательно избегала. Максим. Не сказать, что я сильно пострадала, когда он меня бросил, потому что нормально мы и не встречались, но обидно было. Стало плохо тогда, когда я узнала, что параллельно со мной он встречался со школьницей. Бедная девочка, не подозревает, в лапы какого чудовища она попала. Расстались мы, как я уже сказала, по его инициативе. Он объяснил это тем, что наши характеры не сошлись. Я была слишком скучной, слишком умной и слишком самостоятельной для него. Ему хотелось быть с покладистой дурочкой, поэтому, видимо, выбрал помладше. Но я говорила, что не всем я по зубам, вот и у этого товарища они оказались гнилыми.
Я не придумала ничего лучше, как вернуться к гардеробу, снять с себя в быстром темпе пуховик, кинуть его в милую старушку и удрать наверх к Алиске. Не знаю, почему я просто не могла пройти мимо Максима. Он и не взглянул бы на меня, но я была не в состоянии оказаться с ним в одно время в одном месте. Нервничая, я мерила шагами коридор рядом с дирекцией, выжидая, когда подруга выйдет. Что там за справка такая, раз пишется сто лет? Или за ней нужно идти на верхушку Эвереста? Максим сюда пришёл впервые. Он учился на аграрном факультете, из-за чего Алиска часто называла его огородником, желая проломить ему голову граблями или лопатой. Скорее всего, примчал сдавать долги преподавателю русского, всё-таки эта дисциплина была общей.
Я поглядывала на время. Скоро должна начаться пара у Вержбицкого. Ладно, придётся ехать к её концу. Он будет, скорее всего, уставшим, и ему ничего не останется, кроме того, как позволить мне поехать в Питер. Красота! Всё складывалось лучше, чем я думала об этом несколько часов ранее. Но пока это красочно рисовалось только в моей голове. До реальности нужно было хотя бы дожить.
Когда вышла Алиса, то застала меня за гримасничеством. Ходя из стороны в сторону, я пародировала манеры Вержбицкого, он-то очень любил жестикулировать, разглаживать бородку и закусывать нижнюю губу. Та ещё кокетка.
— Не думала, что ты ждёшь меня здесь. — Я вздрогнула, забывшись.
— Ну... А где тебя ещё ждать? Я вышла на улицу, а там, как оказалось, очень холодно. Не можешь же ты привезти вместо меня Вержбицкому кусок льда. — Когда я говорила, что не умею врать, то и тогда не соврала. Меня выдавали уши. Они предательски краснели.
— А что? Это неплохая идея. Я бы, сокрушаясь, сказала: «О Андрей Михайлович, до чего Вы довели Кристину! Она из-за Вас замёрзла насмерть!»
Я погрузилась в размышления. Нет, если я начну симулировать и прикидываться больной, то точно никуда не поеду. Вержбицкий отправит меня лечиться. Буду придерживаться плана со статьёй про Авеля. Запасного у меня пока не было.
— Я встретила Максима. — Выдавила из себя я, отводя глаза в сторону. Алиса покачала головой.
— Не знала, что ты умеешь видеть призраков. Я надеялась, он умер. — Я была ей благодарна за то, что ни о каких подробностях она спрашивать не стала. Что бы я ей сказала? Что бежала от него, поджав хвост? В психологии есть такое понятие — триггер. Это что-то, что связано с нашими переживаниями, то, что вызвало их в прошлом, и теперь, сталкиваясь с этим, мы возвращаемся в тот момент, когда нам сделали больно. Поэтому я сбежала – не хотела бередить едва зажившие раны, — что, поедем? Или ты всё-таки передумала? Ты смотри, могу тебя в общагу отвезти.
В отличие от меня Алиса снимала комнату, когда я довольствовалась общежитием. У меня была неплохая соседка, с которой мы редко общались, и жаловаться я ни на что не могла. Со мной на одном блоке жил ещё и Игорь, так что я не унывала. Конечно, были свои минусы, например, душ постоянно занимали на несколько часов, а кухня превращалась в помойку, но позитива в этом было больше. Люди становились здесь более чуткими и внимательными друг к другу, это было нечто похожее на семью. И мне это определённо нравилось. Мы всё делили поровну, помогали, выручали из беды, чинили что-то и готовили вместе.
— Нет, поедем к Вержбицкому. Я не сдаюсь, потому что правда на моей стороне. — Да уж, прозвучало пафосно. Я взяла Алису под руку, и мы спустились в очередной раз к гардеробу. Одевшись, мы вышли на улицу, где хлопьями валил снег. Он лип к меху на пуховике и лез в лицо. Я шла, держась за подругу, надеясь, что мы скоро подойдём к её машине.
Я вспомнила, как утром видела уезжающего Вержбицкого. Он был одет в лёгкое пальто, не носил ни шарф, ни шапку, но надевал перчатки. Я знала, на каком автомобиле он ездит, и после сегодняшнего его явно плохого поведения мне хотелось проколоть ему шины. Я бы потом об этом пожалела, но что поделать, если он заслужил?
Мы ехали недолго. Я всё никак не могла согреться. Поднялся ужасный ветер, о котором МЧС не предупреждал. Я тихонько пыхтела, проклиная погоду. Не люблю я зиму. Самое противное время года. Ничего нет в этом вдохновляющего: сугробы, мороз, лёд, из-за которого случаются аварии на дорогах или падаю я. Да и не только я. В общем, я совсем нескромно полагала, что зиму необходимо отменить на международном уровне. Защитники новогодней атмосферы, увольте, я за спокойствие и отсутствие синяков.
Темнело рано. Меня передёрнуло. Алису мне жаль. Кто знает, насколько затянется разговор с Вержбицким. Хотя он может меня сразу за дверь выставить, я не удивлюсь. Но просить подругу подождать мне было стыдно, она у меня и так была вместо личного водителя. Ладно, вызову такси. Или пройдусь пешком. Сейчас многолюдно в городе, все гуляют в преддверии нового года. Никто на меня не кинется на глазах у свидетелей.
— Вовнутрь я не пойду. — Наотрез отказалась я, выглядывая из окна. Не хватало мне, чтоб все здешние преподаватели заметили, как я преследую Андрея Михайловича. Подумают ещё, что я не в себе. Но я подозревала, что со мной что-то не так. Не каждый так яро будет защищать себя и свою честь.
— Если будешь его караулить на улице, это будет выглядеть крайне подозрительно. Лучше зайди в здание, там подождёшь. Скажешь, если что, что у тебя тут знакомая учится. — Алиса рассуждала здраво. Я с ней согласилась, немного поразмыслив.
— Тогда уж знакомый, а не знакомая. Это на случай, если он решит, что я к нему чувства питаю.
— А это разве не так? — Алиса улыбнулась, я надулась, как рыба фуга.
— Это сейчас не имеет никакого значения! Я начну смущаться, у меня язык будет заплетаться, в итоге ничего дельного не скажу. Подожди. Мне надо собраться с мыслями. — Я перевела дыхание и заметила, что руки у меня дрожат. Дожили. Сейчас подключатся колени, и крыша поедет. Я повернула зеркало к себе, достала из сумки помаду вишнёвого оттенка, подправила макияж. От снега у меня немного потекла тушь, но я не расстроилась, смахнув их протянутой Алисой салфеткой. Пойду без шапки. И без того пучок разлохматился.
— Удачи тебе. И смотри под ноги! Там скользко. — Алиса помахала мне, и я вышла из машины. Ох, зимушка-зима, когда же ты закончишься! Стараясь идти осторожно, я перешагивала через лёд на снег, но не прошло и минуты, как я оказалась лежащей на земле. Как больно я ушибла поясницу! Да будь ты проклят, Вержбицкий! Я чуть не взревела от ярости. Алиска заливалась хохотом, который я хоть и не слышала, но представить себе могла.
Спасибо, что голову не разбила. Кое-как поднявшись, я снова не смогла удержать равновесие и шлёпнулась на то же место. Что у них тут происходит? Почему никто не додумался посыпать дорожку песком? Как глупо я выгляжу. Сто процентов какой-нибудь студентик наблюдает за мной из окна. А если это Вержбицкий? Да пропади ты пропадом. Я опять еле встала, пошатнулась, но не упала. Разъярённая и мокрая, с ушибленной поясницей и бедром, я хромала ко входу в здание юридического факультета. Он подумает, что я нетранспортабельна. Я ему покажу, какая я нетранспортабельная! Лично его спущу с лестницы, если он посмеет мне отказать.
Впрочем, смелость моя испарилась, когда я поднялась на нужный этаж с расписанием. Досконально я его хоть и знала, но номер аудитории вылетел из головы. Это всё падение моё меня выбило из колеи. Пара всё ещё шла, а я не переставала злиться. Это какое-то проклятие. А ведь всё началось с Лерочки! Я была права – она ведьма, не иначе. Плюнула мне в сок, отравила, дьяволица. И сейчас я прохожу через все круги ада. Давно была пора облить её святой водой, она бы низвергнулась обратно в тартар, и никаких бы проблем не было. Мимо меня прошёл статный мужчина в очках, седовласый, высокий. Я мысленно сравнила его с Вержбицким. Нет, мой мучитель был заметно выше, ростом под два метра, широкоплечий. Иногда он не брился и становился забавным мишкой до момента, пока не начинал меня бесить.
— Извините, — подала я голос, слегка прочистив горло кашлем, — не могли бы Вы подсказать, где я могу найти Андрея Михайловича?
Мужчина покосился на меня с недоверием. Понятно, что видел в первый раз. Не переживайте, я тут надолго не задержусь.
— А Вы из какой группы, простите? — Он одарил меня изучающим взглядом. Какая ему разница? По мне не видно, что я студентка? Но грубить никому я не планировала. Это было за пределами моего воспитания.
— О, я из института лингвистики. У нас Андрей Михайлович ведёт историю. Я тут хотела с ним обсудить... — Начала объяснять я, но меня перебили.
— Скажу Вам по секрету, он не любит, когда его беспокоят вне занятий.
Ах, ну конечно! У меня чуть глаз не задёргался. Неприкосновенный, недосягаемый. Как я могла забыть? Сохраняя улыбку на лице, я чётко решила не сворачивать с намеченного пути. Прячься в своей крепости, Вержбицкий, я всё равно спалю её дотла.
— Да, мне об этом известно. Но дело в том, что мы вместе с Андреем Михайловичем работаем над кое-каким исследованием. Я пришла к нему с наработками, мы договорились встретиться здесь, но я, к сожалению, забыла номер кабинета. — Я плохо понимала, для чего отчитываюсь перед ним. Но уши горели неистово. Я тряхнула головой, чтобы пряди закрыли их.
— Ищите его в 208-й аудитории, это прямо по коридору и налево. Но дождитесь окончания пары. — Преподаватель кивнул мне, ещё разок оглядев меня с ног до головы (вероятно, запоминал, как я выгляжу, чтобы потом составить фоторобот – можно подумать, что я похожа на воровку. Или он тоже считал, что я могу убить Вержбицкого на полном серьёзе? Определённо нужно что-то менять в жизни.), затем он просто ушёл, оставляя меня в лабиринте коридоров. Я решила оглядеться. Всё равно скучно. До конца пары оставалось около получаса.
Я начала прямо с холла, где стояла. Помимо стенда с расписанием стоял отдельный стенд с огромным количеством фотографий и каких-то объявлений. Моё внимание привлёк плакат, рассказывающий о скорой поездке в Санкт-Петербург. Их декан постарался, объявил обо всём не за два дня. Но стоило поблагодарить Настасью Алексеевну, переводчиков вообще не хотели брать. Что-то в этом было. Всё-таки мы и так часто путешествовали. Я была в Питере и не раз, мы ездили с родителями туда на экскурсию, любовь к истории мне привил отец. Необычно слышать от профессора теологии про Александра 3 и Петра 1, Ленина и Сталина, но поговорить с ним я любила, невзирая на нашу какую-то взаимную неприязнь. Увы, в поступлении на истфак он меня не поддержал, аргументировав это тем, что необходима стабильность, возможность карьерного роста и завидная прибыль. Перечить ему было невозможно. Мы поссорились ещё и из-за того, что он звал меня к себе в Москву, а я выбрала скромную провинцию, не посчитавшись с мнением родителей.
Мои родители жили в столице не всегда. Они переехали туда, когда папе предложили место на кафедре МГУ. Это случилось, когда мне было двенадцать. Ехать в Москву я не захотела — я бы ни за что не бросила своих школьных друзей. Но в городке, где я осталась с бабушкой, не было университета вообще, поэтому пришлось перебираться в соседний и жить в общежитии.
Шмыгнув носом, я убрала локон за ухо и принялась рассматривать фотографии. Их, как я подумала, повесили тут недавно, специально для первокурсников и оставили. На них были запечатлены различные моменты из студенческой жизни. Вот ребята в суде, впервые пробуют себя в роли адвокатов, вот они на практике в архиве городской администрации, а тут что-то про юридическую клинику. Каждая фотография была подписана и выполнена качественно. Я перешла к стороне, которая была отмечена как «Наши дорогие менторы», и прыснула смехом. Все портреты были развешены строго по алфавиту, так что, дойдя до буквы «В», я ничуть не удивилась. Ходили слухи, что юристов хотят объединить с историками, и сейчас я нашла подтверждение того, что они были абсолютно не беспочвенны.
Я достала из сумки телефон, чтобы сфотографировать стенд и отправить Алисе. Пусть посмеётся. Вержбицкий здесь невероятно красив – гладко выбрит, хорошо причёсан (готовился, ох, кокетка моя), но не улыбается. Всё такой же могущественный, властный. Отойдя чуть подальше, я попробовала его сфотографировать, но камера отчего-то перестала фокусироваться.
— Нет, ты издеваешься... — Прорычала я негромко, — вампир что ли? Ну, тогда понятно, почему ты с Лерочкой спелся. Ведьмам только упыри и нужны... — Гудела я, словно шмель, пока не ощутила, что в холле я не одна. Кто-то кашлянул позади меня. Прикусив язык, я медленно развернулась и увидела Вержбицкого, внимательно осматривавшего меня. Он выглядел мрачнее тучи. Усталость отобразилась на его лице, воротник рубашки был вздёрнут. Я испугалась.
— Вы не переживайте, я на Вашу кровь покушаться не собираюсь. — Его голос звучал подобно стали. Резал, а не говорил. Мне стало внезапно так стыдно, что я захотела провалиться под землю. Надо было же такое ляпнуть при нём. Ну, Соболева, ты попала.
— Вы о чём? — Я прикинулась дурочкой и заулыбалась. Все же мужчины ведутся на девичью простоту? По крайней мере, я очень на это надеюсь.
— Я всё слышал, Соболева. Вы тут по какому вопросу? Охотитесь на сверхъестественных существ? — Мне показалось, что я на допросе у самого дотошного следователя КГБ, и приготовилась к худшему. Видимо, с лестницы его буду спускать не я. Я вообще с неё полечу первая.
— Я? — Я становилась мямлей. Всё, процесс запущен, его не остановить. Если появятся заикания, то всё, я проиграла эту битву, даже в неё не вступив, — нет. Я к Вам. Насчёт поездки...
— Да, конечно, поездка, в которую я Вас не пускаю, точно, — он сделал вид, будто эта ситуация совершенно вылетела у него из головы, хлопнул слегка себя по лбу в подтверждение, — так и что же? Я должен повторить свои слова, потому что Вам нравится, когда Вам отказывают?
Я опять злилась. Он нажал в больное место, залез в рану, принялся её с удовольствием ковырять ножом. Папа воспротивился моему поступлению на истфак. Максим мне тоже отказал, несмотря на то, что знал, что очень мне нравится. Вержбицкий поступил со мной точно так же, не имея понятия, что я теряю от него голову. Я смотрела в его большие серые глаза и всячески пыталась вытащить себя из отчаяния. Манипулятор. Безумный кукловод!
— Слушайте, я не собираюсь Вас умолять, я лишь убедилась в том, что Вы бесчувственный человек, не знающий, что такое эмпатия. Вы разрушили мою жизнь своим отказом, желая показаться гением. Думаете, мы в это не верим? Поэтому Вам важно самоутверждаться за счёт других людей? Конечно! Вы преподаватель, мы – простые студенты, от Вашей оценки зависит наше будущее, но, по моему скромному мнению, Вы так компенсируете недостаток любви. У Вас вместо сердца каменная глыба! — Я не хотела перед ним плакать. Вержбицкий слушал меня с серьёзным выражением лица, затем зааплодировал, медленно, надменно. Ни о какой улыбке речи быть не могло — я сдерживала слёзы.
— Я думаю, нам и вправду следует обсудить некоторые нюансы. Но не здесь. У Вас есть планы на этот вечер? — Он сложил руки за спиной и посмотрел на меня как-то мягко, словно жалея. Хочешь пригласить меня на свидание? Загладить вину? Не рассчитывай на мою снисходительность. Я сейчас позвоню Алиске, и она тебя переедет.
— Нет. — Кратко отвечаю я, пока моё сердце бешено колотится в груди. Как далеко я способна зайти в борьбе за справедливость? Что ещё я могу ему наговорить обидного?
— Отлично. Я отвёл пять пар, ничего так и не съев. Выпьем кофе?
— От кофе у меня болит голова.
— А у меня она болит от Вас. Не капризничайте. Я не стану считать это нарушением субординации. Просто будучи голодным, я становлюсь невыносимым и не могу анализировать всё, о чём Вы говорите. Ваши слова превращаются в белый шум. — Я рассеянно кивнула. Ладно. Это ведь то, о чём я мечтала. Мы будем вместе пить кофе! Это настоящее свидание!
Спускаясь к гардеробу, я хромала. Вержбицкий заметил это и изогнул бровь. Нервно сглотнув, я написала Алисе, что моя встреча с ним затягивается, и попросила её уезжать. Она прислала в ответ несколько предложений о том, чтобы я берегла себя и не доверяла Вержбицкому. Но когда он подал мне руку, чтобы помочь мне спуститься с последнего порожка, я забыла всё, что мне писала заботливая подружка.
— Что с ногой?
— Поскользнулась на льду. — Скромно пояснила я, надевая пуховик. Зима, ты мне порядком надоела. Сколько раз я должна то снимать его, то надевать?
— Можете взять меня пока под руку. Мы поедем на машине.
Я, остерегаясь всего, что только мог надумать мой воспалённый гневом и влюблённостью разум, воздержалась от принятия данного предложения. Как-нибудь в следующий раз. Сначала отвези меня в Питер, Андрюша Михайлович, а потом я тебя буду брать под руку.