- 1 -
Декабрь 2024 г.
Чёрт. Я опоздала. Мой автобус не приехал, я заплатила много денег за такси, на турникете выронила пропуск. Когда опаздывал кто-то другой, мне всегда становилось смешно – они появлялись в дверях как-то забавно, заспанные и не совсем уверенные в том, что нашли нужный кабинет. Но сегодня, когда я осознала, что проспала, мне захотелось удариться о стену. Какая же я глупая, какая ленивая! И каждое моё необдуманное решение сопровождается тревожностью, словно мне нравится выставлять себя в дурном свете. А ведь если бы бабушка не позвонила, я бы не встала вообще!..
Оставив пуховик в гардеробе, я стащила с себя шарф и шапку. Я не могла дышать. Вот сумка бьётся о моё бедро, заставляя короткую кожаную юбку ползти вверх. Я не успела нормально причесаться, поэтому чёрные волнистые волосы были наспех собраны резинкой в низкий пучок. Я поднимаюсь на второй этаж, меня охватывает паника. Сейчас все посмотрят на меня, когда я открою неловко дверь, когда переступлю порог кабинета. Студенты перестанут записывать лекцию под диктовку, поднимут головы. Конечно, все обратят на меня внимание. И он. Он сделает ровно то же самое.
Пальцы обхватывают ручку, предварительно постучавшись костяшками о дверь. Мой рот округляется, тяжело вбирая в себя воздух и выпуская его. Я всего лишь опоздала. Я не сделала ничего такого, за что меня могли бы отчислить. Парта, за которой я обычно сижу с подругой, находится совсем близко ко входу. Если постараться, можно сразу же юркнуть туда и остаться незамеченной.
Я поднимаю на него взгляд. Он и сам на меня смотрит, только делает это как-то по-особенному. Он меня изучает, и я ничего не могу сказать против. Я вообще ничего не могу сказать, мои губы сомкнуты, возможно, нуждаются в том, чтобы он раскрыл их своими.
Влюбляться в этого мужчину я начала в прошлом году. Ничего серьёзного я тогда не планировала. Разве можно ожидать то, что ты в принципе не в состоянии вообразить? Хотя я давно заметила, что, смотря фильмы, я, в основном, обращаю внимание на актёров, у кого год рождения начинался с тысяча девятьсот... И десятки сводились к цифре семь или восемь. И, конечно, обратить внимание на Вержбицкого, похожего на одного из таких актёров, не составило бы никакого мне труда (что, собственно говоря, и произошло), но у меня при всём этом было правило, не нарушаемое мною ровно столько лет, сколько я осознавала себя ученицей или студенткой, — никаких отношений с преподавателями. Для меня они должны были оставаться менторами, носителями великих знаний, кем-то, кого бы я считала «a model to follow slavishly», как заучила я на парах английского. Но этот исторический гений перечеркнул все мои принципы одним своим томным вздохом.
— Можно? — Неловко спрашиваю я, появляясь на пороге просторной аудитории. Я немного запыхалась, поднимаясь по лестнице.
— Нужно. Входите-входите. — Спешно говорит Андрей Михайлович, не наделяя меня никакой уникальностью, и продолжает лекцию, словно меня тут и не было вовсе, — Павел 1 во многом походил на Петра 3, но у исследователей есть некоторые сомнения по поводу их родства.
Я краем уха слышу, о чём он говорит. Я люблю историю. Я люблю ту эпоху, о которой Андрей Михайлович рассказывает. Он сам по себе подаёт материал нетипично — сочетает истину с юмористическими вставками, от которых удушливой волной меня накрывает стыд. Я не тот человек, которого легко смутить, я читала, видела и сочиняла многое. Но на парах этого человека я теряюсь. Более того, мне кажется, что я — это уже не я.
— Что мы пишем? — Тихонько шепчу я подружке, отыскав её русую макушку, и та оглядывает меня с ног до головы внимательными зелёными глазами. Оценила, видимо, то, с каким энтузиазмом я прихорашиваюсь для Вержбицкого.
— Период правления Екатерины 2. Записали основные события, и вот, обсуждаем её сына... — Отвечает Алиса мне с полуулыбкой, — декольте, короткая юбка... Серьёзно? Чем ближе зачёт, тем ты...
Я смотрю на себя так, словно это не я гладила вчера шёлковую блузку с заманчивым вырезом на груди и подбирала ремешок к юбке. Это всё получилось как-то неосознанно. Случайно. Я просто хотела выглядеть действительно хорошо, но вышло так, что я выгляжу именно так, как хотел бы он.
— Почему нет? Устав не нарушаю, блузка есть блузка. Да и юбка как юбка. — Я пожимаю плечами, раскрывая тетрадь и быстренько переписывая то, что пропустила, — ты же знаешь, он... — Не договариваю, потому что знаю, что может кто-нибудь подслушать, — да и дело не в оценках... Так вышло.
О, Алиса знает обо мне многое. Мы познакомились с ней почти ровно год назад, на первом курсе. Она пережила мои странные отношения с парнем по имени Максим, с которым у меня особо ничего серьёзного и не сложилось. Мы сходили пару раз в кино, потом он попытался меня поцеловать, и меня едва не стошнило. Кстати, у него были очень холодные руки, которые, когда он нервничал, покрывались липким потом. Но он многим девчонкам нравился, и тот факт, что он стал ухаживать именно за мной, повышал мне самооценку. Теперь это уже никак меня не касалось, мы расстались по другой причине — мама Максима порекомендовала ему дочку своей подруги, и они неплохо спелись, даже несмотря на то, что она всё ещё училась в школе.
В общем, Алиса знала, что мужским вниманием я никогда не была обделена и получала всегда того, кого хотела. Славно, что здесь не было никакой зависти — для Кирсановой я была младшей сестрой, девочкой, за которой надо следить, чтобы она не попала ни в какие неприятности. Из-за моей такой глупой и неожиданной гиперфиксации на историке она лишь неловко смеялась, но прекрасно понимала, что стоит мне только пожелать заполучить его, как я тотчас же уеду после пар с ним в какое-нибудь кафе. Наверное, в этом мы ошибались обе, и я это знала наверняка. Мне не хватало выдержки, чтобы просто перед ним не дрожать.
— Интересно, он хотя бы имя моё помнит? — Я толкнула Алису в бок, прикусывая кончик карандаша, — помнит же, как я на протяжении всего года добивалась его признания?
— Ну, сложно сказать... То, что ты личность запоминающаяся, это факт. Но сколько у него таких, как ты?
— Ни одной. — Гордо заявляю я, ёрзая на стуле, пока Андрей Михайлович смотрит на меня, не отводя глаз. Я умолкаю, но улыбаться не перестаю. Не получится теперь, потому что я смущаюсь. Как я сказала ранее, Алиса знает обо мне многое, но я не признавалась ей в том, что год назад я позвала его на свидание, так, скорее, в шутку, и мы оба посмеялись, но, конечно, Андрей Михайлович отказался. И правильно. Тогда я не совсем контролировала свои действия.
— Вы помните, при каких обстоятельствах умер Павел 1? — Обращается он ко мне с неподдельным интересом. Аудитория скучающе водит ручками в тетрадках, не особо увлечённая внезапной викториной. Только несколько девчонок с первых парт поворачиваются ко мне, словно я выкрикнула что-то неприличное. Им всегда интересно меня оценивать.
— Вы имеете ввиду, кто его убил? — Я складываю руки на груди. Мне нравится, когда он меня спрашивает. Нравится и то, что я всё знаю. О нём в том числе. Я знаю дату его рождения, номер телефона, точное расписание занятий у всех институтов, у которых он преподаёт. Я знаю, почему у него иногда грязь на ботинках, зачем ему нужен пропуск в университетский спортзал и во сколько он приходит в вуз. Но это не отменяет того факта, что прямо сейчас мои колени бьются о парту в страхе. Я стараюсь выглядеть бесстрашной. Алиса понимает, что это всё смотрится нелепо, и я краем глаза замечаю, как она расплывается в улыбке. Дурочка, заржёт же сейчас!
— Да. — В его серых глазах блестит азарт. Какое счастье, наверное, для него — найти хоть кого-то на факультете лингвистики и международного туризма, кто был бы увлечён историей родной страны. Я любила его факультатив на первом курсе, ходила на него вместе с историками. И на полях тетради оставляла записки с его крылатыми выражениями, чтобы потом пересказывать их Алисе.
— Это был заговор. По одним данным, Александр Павлович участвовал в нём, по другим — нет. Кстати, а Вы что думаете по данному вопросу? Мог сын убить отца?
— Да. Я склоняюсь к этой версии, потому что пройти мимо Александра информация о готовящемся убийстве отца не могла. А если знал и никак не воспрепятствовал, значит осознанно этого желал. — Андрей Михайлович развёл руками, — а Вам бы чего хотелось?
Вас.
— Мой девичий сентиментализм хочет верить в то, что все люди на земле хорошие, — я сделала абсолютно невинное личико, — но я ошибаюсь.
— Если бы все были хорошими, мы бы с вами здесь ничего не изучали... — Мужчина кивнул в сторону доски, на которой мелом были записаны даты войн и восстаний, произошедших в период правления Екатерины Алексеевны. Безусловно, его цинизм временами выводил меня из себя. Я сомневалась в том, что он мог бы испытывать хотя бы толику сочувствия. Он всегда колол туда, где болело, где был общественный нарыв. Я опустила глаза в тетрадь, поглядела на записи и удивилась — неужели я так некрасиво пишу? Нужно срочно поработать над почерком, чтобы Вержбицкий не сходил с ума, пытаясь проверить мою работу.
— Простите, Вы сказали, что Павел во многом похож на Петра 3... Странно, но я верю больше в то, что он сын Салтыкова. — Я не стала бы сейчас продолжать весь этот разговор, если бы вчера вечером я бы не разложила себе на него на картах таро. Они буквально кричали мне, что пора начать действовать, иначе всё коту под хвост! Но хоть я и была очаровательной, по большому счёту я оставалась тревожной глупышкой, видевшей во всём угрозу.
Андрей Михайлович тоже не планировал вступать со мной в продолжительную дискуссию. Он и вопрос-то мне задал, только чтобы проверить, слушала ли я его вообще, раз, опоздав на его пару, позволила себе болтать. Стерев с доски несколько всеми записанных дат, он нарисовал в центре овал, в который заключил имя российской императрицы, от него провёл две стрелки к именам Салтыкова и Петра 3. Я примерно понимала, что он делает. Но не думала, что он скажет следующее:
— У Вас есть монетка?
— Монетка? — Я себя чуть не убила. Какой слабоумной я себя ощущала. Алиса суетливо засунула руку в карман брюк и подсунула мне пятак, — да, да-да. Есть. А что такое?
— Подбросьте её. Пусть орёл — это Салтыков, а решка, соответственно, Пётр Фёдорович... — Вержбицкий стоял надо мной, как только что объявленный победитель над проигравшим. Я не могла не ослушаться.
Я подкинула монетку, и она по нелепой случайности вырвалась из моих рук, со звоном упала на пол и покатилась прямо к ногам преподавателя истории. Тот, самодовольно хмыкнув, поднял пятачок, покрутил его в руках, зажал между ладонями. Я в очередной раз поёрзала на стуле. К чему это представление? Чего он добивается? Хочет проучить меня за непрошеное высказывание мнения? Боже мой, а как же демократия, свобода слова и всё остальное?
— Увы, но ни решку, ни орла мы с вами не увидели. Есть те, кто уверен в одном, есть те, кто это опровергает. Безусловно, если обратить внимание на портретное сходство, то и с Петром Фёдоровичем, и с Сергеем Васильевичем оно есть. Мог ли быть там кто-то другой? Конечно. Это вам не фотография, а портрет. Художник изобразил то, что ему было велено. Но всё такое далёкое, забытое. Словом, прошлое. Поэтому будем говорить о Павле 1 как об императоре России и рассматривать исключительно его поступки без привлечения генетики. Но скажу ещё кое-что: когда Александр 3 спросил у историков, чьим сыном всё-таки приходится его предок, то ему ответили, что, скорее всего, графа Салтыкова. И тогда он произнёс: «Ну, слава Богу, значит хоть немного русской крови во мне есть!». — Что ж, это была сильная пощёчина. Я заслужила. Но мне показалось, что ему наша полемика пришлась по душе. И я обрадовалась. Пусть знает, что мне не всё равно!
Вержбицкий опустил монетку рядом с моим локтем, и я потянулась за ней, нечаянно (впрочем, как и всегда) коснулась его указательного пальца. Он не посмотрел на меня, просто продолжил вести лекцию. Но внутри меня взорвалась атомная бомба. Я повернулась к Алисе с невероятно огромными глазами, полными счастья. Я была похожа на китайскую куклу, которой слишком ярко нарисовали макияж. Лицо горело, я то и дело кусала нижнюю губу. Это пик!
— Я сейчас лопну... — Выпалила я Алисе на ухо, но так, чтобы нас никто не услышал, — держи меня ради Бога! Лучше свяжи!
— Кристина... — Протянула она лукаво, и я знала наверняка: она снова не может уверовать в то, что между мной и Вержбицким есть химия. Она нагло будет отрицать это ровно до того момента, пока не увидит нас, обменивающихся кольцами. Да даже её неверие меня подбивало на то, чтобы подойти после пары к Андрею Михайловичу и напроситься на дополнительные занятия.
Всё-таки он был шикарным. И загадочным. Я не могла найти ни одну социальную сеть, где тот бы был зарегистрирован. Меня это наводило на мысль, что у него какое-нибудь параноидальное расстройство, он переживает за репутацию и имидж, следовательно, избегает хоть что-то, что способно опорочить его честь и как-то скомпрометировать. Алиса посмеивалась, но кивала. Она понимала, что в сложившейся ситуации любая теория может оказаться правдивой.
Кирсанова вообще была девочкой умной, за это я её и уважала. Она частенько отрезвляла мой мозг, когда я в попытках распознать среди череды умных слов историка знаки внимания ковыряла себе мозг ложкой. Ей было проще, с одной стороны, потому что она видела всё происходящее без каких-либо грёз и эмоциональных переживаний, но, с другой стороны, очень от этого страдала — я могла часами говорить о том, какой Андрей Михайлович замечательный и как было бы здорово после зачёта признаться ему в любви. Я всегда была мечтательницей, и мои желания действительно претворялись в жизнь. Может, повезёт и в этот раз? Алиса впервые пожимала плечами. Обычно она ещё что-то могла посоветовать, но тут совсем беда.
Мы обменялись взглядами и продолжили записывать лекцию как ни в чём не бывало. По крайней мере, если бы она стала у меня сейчас что-нибудь спрашивать, я бы не выдержала и бросилась бы изъясняться, невзирая на то, что шла пара. Мне нужно было время, чтобы перевести дух.
Через некоторое время отвлечься удалось. Я спешно записывала за Вержбицким даты и события, чертила таблицу реформ Екатерины 2, разделяя их на внешние и внутренние, размышляла над тем, как бы уйти сегодня с последней пары, ведь это была физкультура, а заниматься ею — явно было не лучшим вариантом из возможных. В случае чего, я могла бы просто поехать в бассейн. Из спорта я предпочитала плавание и иногда бег, если на то было и у меня, и у Алисы настроение.
В основном, она поворачивалась ко мне и говорила: «Кристина... Сегодня едем в кино.» У неё была своя машина, поэтому такие спонтанные поездки оставались не спонтанными только для неё. Мы любили проводить время вместе, делая домашку или обсуждая университетскую жизнь. Были те, кого мы недолюбливали, поэтому мы сплетничали. Понимали, что это не есть хорошо, но потом чай выпивался сам собой, доедались конфеты и Алиса произносила коронную фразу: «Не нам судить, но мы обсудим!»
Я вспомнила об этом и обернулась через плечо к двум нашим одногруппницам, которые по странным причинам находили мою жизнь чем-то необычайно интересным. Я только сумела фыркнуть. Не сказать, что я обладала какой-то популярностью, но на меня частенько обращали внимание: то заставляли участвовать в каком-нибудь конкурсе, то приглашали в студенческую театральную труппу. Последнее мне хотя бы нравилось, но я боялась сцены, поэтому соглашалась редко, когда давали мало слов. Алиса на меня ругалась, говоря, что всем моим начинаниям мешает страх. То же самое говорили и родители, но я никого уже не слушала. Это было то, с чем я должна была справиться в одиночку, однако... Точно не сегодня.
В общем, я была приметной. Училась почти отлично, старалась ездить на всякие форумы и конференции, всюду брала с собой Алису, чему она не всегда была рада. Если случались какие-то поездки за город, я первой бежала собирать чемодан. И если я и была скромной, то время от времени я с собой буквально боролась, пытаясь вынудить быть поближе к обществу, к жизни вообще. И у меня получалось! Но когда я влюбилась в своего преподавателя, на меня нашло что-то странное. Я начала чудить.
Мне перестал нравиться мой факультет, я захотела перевестись на историческое отделение, вместо заданий по французскому или английскому я с удовольствием учила параграфы, заданные Вержбицким. Я всегда любила его предмет вне зависимости от того, кто его преподавал, любила, но воспринимала как небольшое увлечение, которое должно быть, наверное, у каждого, кто также предпочитает читать классику. Это основа для личности, особо развитой и поистине интересной. Такой была я. Таким был Андрей Михайлович.
Дверь позади нас распахнулась, и студенты поспешили встать. Я сделала это несколько неловко (чёртова кожаная юбка прилипла к стулу!). В аудитории появилась высокая тучная женщина, декан нашего факультета, как и всегда весёлая Настасья Алексеевна. Мы даже порой посмеивались – настоящая русская баба, какой нрав, какой взгляд! Такие Настасьи обычно бывали барынями, ездили в санях краснощёкие, улыбчивые. Был у неё только один недостаток – это её импульсивность, у которой, казалось, просто не существовало границ. Но я находила и ещё один – беспардонность. Алиса со мной согласилась. Но, в основном, она была хорошей, понимающей, никогда не сидела на месте и всегда старалась решить все проблемы, как всей дирекции, так и наши по отдельности.
— Доброе утро, дети! — Настасья Алексеевна невербально подвинула Андрея Михайловича, хотя я бы сказала, что он сам её не очень-то переносит на дух, по всей видимости, не захотел стоять рядом. Мы сели на места и принялись её слушать. Это дало мне несколько минут, чтобы дописать таблицу, — а я к вам с приятными новостями. Но не для всех.
— Нас отчисляют? — Ко мне обернулся Игорь. Знаете, есть такие мальчики, которые вроде замечательные, открытые, действительно правильные и честные, что в их существование сложно поверить. Вот таким был Игорь – мальчик без изъянов – спортсмен, отличник, без вредных привычек. У нас вполне могло с ним что-то получиться. Мне, например, нравились его карие глаза и музыка, которую он сочинял сам. Творческие люди вызывали у меня восхищение, но всё равно дальше одной прогулки у нас ничего так и не пошло.
— Да если бы... — Я усмехнулась. Мы часто шутили про отчисление, наверняка зная, что с нами такой участи не приключиться. Слишком уж мы для этого послушные. Настасья Алексеевна лукаво поглядела на Вержбицкого. Меня замутило. Ну, конечно, она с ним заигрывала, и по его реакции стало ясно, что такое случалось не первый раз. А ведь замужняя женщина!
— Новый год мы встретим в культурной столице нашей страны! — Объявила она так громко, что Алиса подскочила. Она не любила внезапность, — нас пригласило одно турагентство, все расходы берёт на себя университет. Но едут, увы, не все студенты. Честно признаться, я долго и упорно отвоёвывала места для нашей лингвистики, но разрешили только десять человек. Беру пятерых первокурсников, потому что нужно их к жизни студенческой приобщать, троих ваших второкурсников и двух с пятого, чтоб хоть хорошие воспоминания о нас остались. Обо мне уж точно.
— А как же третий курс? Четвёртый? — Девочка с косичками, что сидела за первой партой первого ряда, меня просто выводила из себя. Валерия Игнатьева. Дрянь, честное слово! Не люблю я выскочек, не люблю тех, кто намеренно крутится вокруг Вержбицкого. Ладно бы, если бы он ей правда нравился (ну, ничего себе, как я заговорила!), так ради оценки! Какая гадость. И хоть мама говорила, что справедливости не существует, я хотела, чтобы она всё-таки в этом мире появилась.
Лерочка ненавидела меня точно так же, как и я её. Ей не нравилось, что я не тряслась за учёбу, а всё делала в своё искреннее удовольствие, не нравилось и то, какой безудержно весёлой я бываю, потому что высыпаюсь и вкусно ем в то время, как она чахнет над учебниками. Нужно нарисовать плакат для профкома? Игнатьева закончила художественную школу! Необходимо станцевать на день здоровья? А вы знали, какая у Игнатьевой растяжка? А когда просили о чём-то меня, я подкатывала глаза. Нет, я ей не завидовала, во мне и так нуждались, и в отличие от неё я умела говорить одно чудесное слово — «нет». Да и выбирала я только то, что мне было по душе, а не по тому принципу, что мне обещали надбавку к стипендии (Лерочку, кстати, вечно обманывали, и получалось, что эта красотка всё делает просто так. А так ей и надо! Это бумеранг.).
А ещё она искусно фантазировала, говоря всем, что на самом деле живёт в дорогом особняке, её мама — учёный секретной лаборатории, а отец погиб во время испытаний какой-то там ракеты. Я давилась смехом каждый раз, когда она это рассказывала. Какая прелесть — знать, что её мама работает с моей в одной школе, а про её отца было известно лишь то, что когда-то он продавал алкоголь нелегально. Мы были с ней из одного города, благо, учились в разных школах. Как по мне, про это она могла бы говорить побольше, да и верили бы ей без вопросов, жалели бы...
— И третий, и четвёртый курсы особо заняты практической деятельностью. Мы с ними обязательно куда-нибудь ещё съездим летом... — Настасья Алексеевна помолчала, переглядываясь с Вержбицким, — на самом деле я рассчитывала, что Андрей Михайлович расскажет о поездке самым первым, потому что он назначен ответственным за неё.
Меня заколотило. Я обязана поехать! Меня должны взять! Меня и Алису. Это отличный шанс сблизиться с Андреем Михайловичем. Я не могу его упустить!
— Я решил сначала заняться учёбой, а уже после пары обрадовать студентов. Всё-таки только в этом награда более желаемая и...Заслуженная. — Вержбицкий не был многословен. Я им любовалась. В одно мгновение наши глаза встретились, и я отвернулась.
— Так вот. В ночь с воскресенья на понедельник мы выезжаем. Поедем на автобусе, поэтому готовьтесь физически, долго сидеть. Разрабатывайте, что у вас там можно разработать, — Настасья Алексеевна ухмыльнулась по-доброму, — пребывание наше в Санкт-Петербурге будет длиться больше недели, в программе заявлено посещение нескольких музеев, например, Зимний дворец, Михайловский замок, Павловский дворец... Эрмитаж в обязательном порядке. В конце нашего путешествия сходим в Мариинский театр на оперу Римского-Корсакова «Ночь перед Рождеством». Новый год справим прямо там, в Санкт-Петербурге, в ресторане «Счастье», который на Адмиралтейской... В общем, кто поедет, тот узнает.
— А вот кто поедет, решу я. — В голосе Вержбицкого появилась вновь издёвка. Он позиционировал себя необычайно гениальным мужчиной, вершителем чужих судеб. Меня это не могло не выводить из себя, но это же и будоражило, — на прошлой неделе я проводил ректорскую контрольную работу, результаты которой теперь, как оказалось, играют важную роль в ваших жизнях.
— Ну отлично. Я не поеду. — Сзади меня послышался голос Серёги, парня тоже неглупого, но бесконечно ленивого. Я удивлялась, как он вообще умудрялся приходить к первой паре всю неделю, если до этого его никто не видел аж с октября. Видимо, что-то почувствовал. Забавно, что он на что-то рассчитывал с его-то посещаемостью.
— Если что, я тебе уступлю место, тебе, трудяжке, конечно, важнее поехать. — Съязвила Алиса. Естественно, что ему никто ничего не уступит. Но то, что я запереживала, это факт. Если Андрей Михайлович будет судить лишь по одной контрольной, то получится нечестно. Некоторые вообще всё списали! Как ужасно – мама снова оказывалась права.
— Так вот. Настасья Алексеевна, с Вашего позволения я озвучу предварительный список, хоть и небольшой, тех, кто поедет с нами в Питер. А Вы уже сами его корректируйте, как хотите. — Вержбицкий стал копаться в папке с бумагами, ища затерявшийся там лист. Я нервничала. Да, у нас с ним были особые взаимоотношения, он замечал мою работу на семинарах, ценил моменты, когда я решалась вступить с ним в дискуссию, я старательно подбирала грамотные аргументы, но сейчас я была практически не уверена в том, что проделанного было достаточно.
— Сделаем так, как Вы скажете, Андрей Михайлович. Мы просто переводчики, не историки, так что поехать с Вами за новыми знаниями — честь. — Меня уже не задевало то, что декан пыталась с ним флиртовать прямо при нас. Я хотела лишь услышать свою фамилию.
— О, ну, в таком случае смею полагать, что моё решение останется неоспоримым. Что ж, меньше проблем с организацией. — Андрей Михайлович достал нужный лист, повертел его, оглядывая обе стороны. Я начала молиться. Делала это редко, но в такой ситуации, казалось, что кроме Бога мне помочь никто не мог, — оценив работы каждого учащегося и взяв во внимание семинарские занятия, а также посещаемость, я выделил троих студентов, которые поедут с нами. Безусловно, это Игнатьева...
Я чуть головой о парту не начала биться. Ах, Андрюша Михайлович, ходишь ты сейчас по тонкому льду! Попался ты в её сети что ли? Так и знала, что она ведьма! Ну да, Игнатьевой это польстило. Она повернулась ко мне, чтобы разузнать, как я отреагировала на её триумф, но моё лицо оставалось безэмоциональным. Обойдёшься, подлиза.
— Следующий человек — это Зайцев. — Вержбицкий глянул в сторону Игоря. Я запыхтела. Алиса тоже расстроилась. Мы обе хотели поехать. Для меня это было бы самой настоящей сказкой! Наконец-то я встречу новый год в любимом городе с любимым человеком! Но... — Кирсанова.
Это всё. Он назвал фамилию Алисы. Всё во мне рухнуло. Да, я была хороша, но не так, как она. Поджав губы, я пыталась сделать вид, что это меня никак не ранило. Но Алиса знала меня слишком хорошо, чтобы быть уверенной в том, что меня это убило.
— Я не поеду. — Алиса встала, чтобы её заметили, и сложила руки на груди. Она была чуть выше меня и сейчас мне казалась большой. Я по сравнению с ней была крошкой. Никем. Нет! Она заслужила эту поездку, она правда трудилась, она многое знала, она... У меня было столько нужных слов, чтобы её переубедить, но они все будто застряли в горле. Я испытывала ненависть к себе, потому что была эгоисткой. В глубине души я была рада, что Алиса отказалась.
— Как это? Не хочешь? Детка, погоди, у меня есть брошюрка, ты, видимо, не совсем поняла, куда мы едем. — Засуетилась Настасья Алексеевна, протянув ей разноцветный флайер с разводными мостами на первой странице, — ты полистай, почитай. Там не только музеи будут...
Я сверлила взглядом Вержбицкого. Он делал это в ответ. Что такое? Он специально меня оставил? Да что я ему сделала? Это потому что я опоздала? Вот же... Я тяжело вздохнула. По мне становилось видно, что я вот-вот расплачусь. Я уступлю, я не буду пытаться что-то изменить. Это Алиса. Она заслужила. Она и так сделала для меня слишком много всего хорошего... Виноват Вержбицкий. Я не могла плохо написать контрольную, я всегда готова к ним. Что-то меня тут всё-таки беспокоило.
— Не хочу. Долгие поездки на автобусе не для меня, понимаете, у меня боли в ногах. Я не смогу столько часов высидеть на одном месте. И можно вместо меня взять Кристину Соболеву. Она обожает историю, буквально без ума от неё.
От него.
— Андрей Михайлович, что там с контрольной Соболевой? Видите, Кирсанова несильно горит желанием ехать... — Все обернулись к Алисе. Настасья Алексеевна вела себя мягко, но ей не нравилось, что вся эта ситуация затягивается.
— Соболева... — Он назло мне протянул гласные в моей фамилии. Ну чем я ему так не угодила? Неужели я ему настолько не нравлюсь, что ему будет неприятно провести неделю со мной? Да я сама уже не рада! Как я ошиблась в нём. Права была Алиса с Игорем, Вержбицкий – козёл! — Наоборот, у Соболевой восхитительные результаты. И я подумал, что поехать нужно тем, кто до её знаний ещё не дорос. Пусть изучают всё наглядно. Да и предоставить нужно возможность тем, кто в Петербурге не был.
Что-что? Я чуть не упала со стула. Откуда он узнал, что я там была? Я никому об этом не говорила, кроме Алисы, вряд ли она бы стала с ним секретничать. Если он только... Ну, нет! Он смотрел мой профиль в соцсетях! Там-то большое количество фотографий... Но зачем ему это? Влюбился? Или хотел лишний раз поиздеваться? Не Вержбицкий, а Ворожбицкий какой-то, это от слова ворожба, то есть чума проклятая!
— Нет, Вы меня извините... — Тут я уже дала волю чувствам, — во-первых, Вы не можете знать, была ли я там или нет! Во-вторых, если говорить о честности, тот тут она явно отсутствует. Мы все тут обусловились, что поедут те, у кого отличные результаты ректорской. Если Вы считаете, что моя работа достойная, то почему я должна остаться дома? Это нарушение уговора. Настасья Алексеевна, разве я не права? — Вообще-то, я не планировала подключать тяжёлую артиллерию. Она сама по себе как-то подключилась... Декан не могла мне отказать в помощи, даже при условии, что она была неравнодушна к нашему историку.
— Кому-то необходимо научиться признавать поражение. — Пробурчала самодовольно Лерочка. Нет, дорогая моя, тебе лучше вообще мне на глаза не попадаться. А то вернёшься к маме без обеих косичек. Я стиснула зубы, лучше промолчу. Меня учили быть благородной и вести себя достойно. Буду таковой. Но упускать такой шанс я не собираюсь! Сейчас это дело принципа. Я заставлю Вержбицкого записать меня в свой листочек вместо Игнатьевой, а потом этот же листочек я запихну ему в рот. Пусть знает, что обиженная женщина страшна в своём гневе!
— Андрей Михайлович, думаю, будет справедливо, если вместо этой девушки поедет Соболева. — Настасья Алексеевна то и дело поглядывала на наручные часы. Скоро должна кончиться первая пара, а ей нужно было успеть зайти к старшекурсникам.
— Лучше возьмите ещё одного первокурсника. — Он на меня не смотрел, а я буквально метала глазами молнии. То есть лучше уж кто угодно, чем я? Сейчас во мне говорила не влюблённость, а задетое эго. Я трудилась! Да больше, чем Игнатьева. Я изначально хотела поступать на исторический, это мама с папой решила, что переводчиком быть прибыльнее. Папа вообще меня слушать не стал, всё отмахивался от моих попыток убедить его, а ведь это он привил интерес к истории!..
Вержбицкий стал собирать бумаги, укладывал их в папку, а после спрятал их в дипломат. Слушать он никого не собирался. Я задумалась. А вдруг у него с Лерочкой роман? Что если это она его уговорила меня не брать? От этих предположений я ещё больше разозлилась.
Позорище. Все студенты смотрели то на него, то на меня, выжидая начала какого-нибудь циркового представления. Какая наглость. И как мне обидно. Я проходило через многое, но не рассчитывала, что всё обернётся для меня настолько плохо. Алиса не поедет, она не оставит меня наедине с ужасными мыслями. Но борьба во мне не прекращалась. Ха! Едет Лерочка, а мы, значит, остаёмся ни с чем? Нет. Играть мы будем по моим правилам, Андрюша Михайлович, нам ещё жить и жить друг с другом. Я пробью все стены, которые ты нарочно выстраиваешь, а я знаю, что правда нарочно.
Когда прозвенел звонок, вопрос насчёт того, кто же всё-таки поедет в Петербург через два дня, так и остался нерешённым. Настасья Алексеевна разводила руками, когда я кружилась рядом, доказывая ей, как хорошо знаю историю России и как глупо и нечестно обошёлся с нами Вержбицкий. Да ей-то что, думала я, она и сама хочет поскорее с ним сходить на свидание в этот самый ресторан на Адмиралтейской. Ей всё равно, с кем из студентов она поедет. Главное, что с Вержбицким. Для меня это превращалось в игру. Он стоял близко ко мне, делал вид, что внимательно меня слушает, но на самом деле ему тоже было абсолютно параллельно. Я не выдержала снова.
— У Вас ко мне личная неприязнь? — Спросила я, когда мы остались вдвоём в кабинете. Алиса отправилась в столовую, чтобы купить мне апельсиновый сок, а себе – взять пачку карамелек. Мы всегда заедали стресс сладким. Декан, махнув на нас рукой, ушла на третий этаж, оставив нас без какой-либо надежды на спасение.
— С чего Вы это взяли? — Деловито ответил вопросом на вопрос Вержбицкий. Он почему-то перестал спешить, хотя несколько минут назад неоднократно порывался уйти. Испугался, что я в дверях встала? Ждёт, что ударю? Пусть ждёт. Ещё мгновение — у меня и от влюблённости ничего не останется.
— Я лишь хочу понять, по какой причине Вы запрещаете мне ехать.
— Я не запрещаю. — Вержбицкий встал прямо напротив меня и заглянул в мои глаза. Я смутилась. Как он это делает? Знает ли, что оказывает такое влияние на молодых девушек? А есть ли у него вообще девушка? Я дёрнула головой. Сначала решаю вопрос о поездке, потом – об отношениях с ним. Без первого не может быть второго.
— Если бы не запрещали, то я бы была в Вашем списке... — Я пыталась не отводить глаз. Мне нестрашно. Пускай я занимаюсь самовнушением, но я стараюсь, по крайней мере, его не бояться. Не укусит же он меня...
— Я просто не хочу, чтобы Вы ехали. Вы будете нарушать дисциплину. — Он сделал шаг ко мне, я инстинктивно отшатнулась и коснулась спиной двери. Когда я вообще что-то нарушала? Я спокойный, вменяемый, адекватный человек. Да мной можно гордиться!
— Что? И чью я дисциплину нарушаю? — С обидой спросила я, сорвавшись нечаянно на крик. Он выдумывает на ходу причину, по которой я не могу поехать! Что за чушь? Да я впервые о себе подобное слышу! Ну, может, не впервые. Прошлый год выдался насыщенным, но сейчас всё совсем не так!
— Мою. Вы нарушаете мою дисциплину. Я не хочу лишний раз на Вас отвлекаться. А теперь дайте мне пройти. Я опаздываю на пару к физмату. — Вержбицкий вскинул бровями, когда я не сдвинулась с места. Я ненавидела Лерочку за её выдумки, и их же я не прощу Андрею Михайловичу.
— Что, простите, Вы несёте? Вы хвалили меня при Настасье Алексеевне, назвали меня лучшей, а сейчас говорите, что я нарушаю дисциплину. Мы точно оба говорим обо мне? У меня что, плохое поведение? Когда я его проявляла? Почему я? Чем я виновата?
Мужчина обхватил мои плечи. Он был выше меня на целую голову, старше на двадцать лет. Я испугалась.
Не ударит же...
Он силой меня отставил в сторону, но аккуратно, словно я была фарфоровой фигуркой, открыл дверь и вышел, оставив меня без ответа. Глаза защипало от приближающихся слёз. Нет. Плакать я не буду. Только не из-за Вержбицкого. Я схватила сумку, закинула её на плечо и двинулась следом, расталкивая студентов.
— Кристина! — Меня окликнула Алиса с коробочкой сока в руках, — ты куда?
— За Вержбицким! — Она догнала меня и поймала за руку, — пусти меня! Я хочу, чтобы мы поехали!
— Кристина. Не надо. — Строго сказала Алиса, и я умолкла. Только и сумела, что подбежать к окну и увидеть, как историк садится в автомобиль и уезжает. Я чуть не зарычала от досады.
— Я его уничтожу!
— А ведь с утра кто-то умирал от любви к нему. — Подруга улыбнулась, но эта шутка мне ничем не помогла. Мне стало только хуже.
— Уже вечером этот кто-то его убьёт. — Я знала его расписание наизусть. После пяти у него дополнительные занятия для юристов. Вот там-то я его и поймаю.