Полночное королевство

Минхо запутался. Он не понимает ни своих эмоций, ни чувств. И из приюта выходит откровенно нервным. Хочет поругаться, но Феликс молчит, а Хёнджин в кои-то веки делает вид, что тоже вполне себе взрослый и справляется с тем, чтобы поймать извозчика.

В карете златовласка прикрывает глаза и заваливается Хёнджину на плечо. Минхо это бесит: две минуты назад весёлым был, сейчас чего!? Он касается ладонью лба ребёнка и не сдерживает злое фырканье. Потому что у младшего поднялась температура. А значит – никакого разговора и насилия. Минхо зло посмотрел на Хёнджина, но тот поиграл бровями, задвинув мальчонку за себя, и легонько коснулся руки Минхо. Кивнул ещё, мол, приходи.

К концу поездки Феликс уже откровенно спал. Притом весьма беспокойно. Хмурился, а волосы совершенно не слушались рук Хёнджина и метались по лицу, добавляя тому драматизма. Минхо делал вид, что ему плевать, и даже не пробовал касаться снов мальчонки. А вот Хёнджини обнимал, тшикал и ласково гладил по волосам. Заботился. Честно попытался поднять, когда поездка закончилась, но Джинни никогда не умел быть рыцарем. Поэтому Минхо вздохнул, напомнил себе, что он ответственнен за жизнь и здоровье своих игрушек, и поднял Феликса на руки.

Злость, обида и собственное непонимание чувств достигли внутренних пределов, хотя Минхо честно пытался держаться. Уложил Феликса, убедился, что он в глубоком сне, растопил печку и только после этого позволил себе раздражённый выдох.

Смотреть на звёзды, говоришь?

Минхо думал поиграть. Спустить пар. Развеяться. Он не хотел думать о чувствах, пробираться сквозь отцовское: «Привязанности делают тебя слабым» и разбираться в том, почему Феликс всё ещё интересен. У него был Хёнджин. Любимая, доступная игрушка. И эта тысяча ступенек до зала обсерватории не способствовала его хорошему настроению.

Хёнджин расстарался. По краю купола – тысяча свечей, по центру комнаты – ворох одеял. Глобусы и телескопы сдвинуты куда-то вбок, и пустая комната кажется больше. Он всегда такое любил – пространство и свет. И как только выдержал в чулане Феликса?

Когда Минхо зашёл, ему на мгновение показалось, что Хёнджин как-то снёс купол, и теперь никакой границы между комнатой и небом нет. Минхо успел подумать, что если пойдёт дождь и зальёт этот тёплый свет, то Хёнджин расстроится. Но быстро сообразил, что просто свечей слишком много. Их свет даже затмевает звёзды. А вот луну – нет. Она светила прямо на Хёнджина. И в этом переплетении холодного и тёплого Хёни казался существом из древних мифов. Феей. Длинные распущенные волосы, тонкое тело в полупрозрачной белой рубашке. Хёнджин запрокинул голову и стоял спиной. Хрупкая статуя. Минхо неслышно подошёл и положил руку на талию младшего.

– Предложение ещё в силе?

Хёнджин повернулся, перевёл на него взгляд и тихонечко кивнул, обхватывая Минхо за шею.

– Будет больно, – Минхо даёт последний шанс, а Хёнджин его целует и прижимается. Льнёт всем телом, и Минхо чувствует, что под рубашкой ничего нет. Он старается быть нежным. Не углубляет поцелуй и ждёт, пока Хёнджин сам приоткроет рот. Играется с его нижней губой. Такие мягкие. У Минхо наверняка не такие. Грубые, обветренные, колючие. Руки Хёнджина на его спине, хотя тот знает, что Минхо такое не любит. И никогда не прильнёт к нему в ответ. Но он старается: гладит, сминает, трётся. Минхо надо выпустить пар и лучше это будет на него, чем на Феликса. Хёнджин отрывается от поцелуя и опускается на колени.

Минхо легко толкает его на спину. В этот ворох одеял. Хёнджин послушно падает, вытягивает руки за голову и замирает вытянутой струной. Минхо наклоняется рядом и начинает с нежных, почти невесомых поцелуев: ушко, линия челюсти, шея, ключица. Руки забрались под рубашку и как-то сами начали гладить. Тоже невесомо: живот, рёбра, поясница.

Джинни выгибался к нему. Не стонал, даже дыхание не сбилось, но выгибался. Такая бесконечная светлая тишина. Минхо практически слышал, как растёт в нём желание причинить боль и услышать хотя бы скулёж. Но контролировал. Мягкие, ласковые, осторожные касания.

Хёнджин не боялся. Он знал, что эта нежность для контраста. И контролировал себя в ответ: он не расслабится и не позволит Минхо сломать его. Знал, что Минхо всегда чувствует, когда он врёт, поэтому просто ждал, пока старший наиграется. Даже не пытался ловить наслаждение. Сжимал своё запястье, напоминая себе о том, *кто* такой Минхо.

А принц продолжал. Задрал его рубашку и теперь целовал грудь, пока руки скользили по внутренней стороне бедра.

– Ты так хорошо подготовился, – мягкий, ласковый шёпот и поцелуй где-то под пятым ребром. – А масло ты захватил?

– Да, – Хёнджин удивился. Обычно, «будет больно» подразумевает под собой естественную смазку. – Бутылочка справа от тебя.

– Хорошо, – ещё один нежный поцелуй.

Минхо отвлёкся от тела Хёнджина. Нашёл масло и переставил его поближе. Оценил своего целителя: красивый. Тонкий, худой, плоский. Мышцы в нём, в отличие от Феликса, были, но они никак не мешали хрупкости юноши. Хотелось сломать.

Минхо опустился на бёдра Хёнджина и поцеловал его живот. Слабое место. Хёнджин всегда выгибается на этом моменте и подставляется под поцелуи. Минхо не отказывает ему в этом, продолжая мягко, ласково оглаживать пальцами грудь, играться с сосками и целовать плоский живот. Джинни кусал нижнюю губу и не издавал ни звука, но реакция тела его выдавала. Минхо облизнулся. Ну и от кого ты прячешься?

Хёнджин рвано выдохнул, когда почувствовал горячий рот Минхо и язык, облизывающий головку члена. Он выгнулся и изо всех сил вцепился в своё запястье. Дыхание резко сбилось. Сам вид принца, держащего его член у себя во рту, возбуждал и скручивал нутро так, что сдерживать стоны не оставалось сил. То, как по-кошачьи Минхо вылизывал его, и то, как головка члена утыкалась в щёку наследника королевства, заставляло Хёнджина дрожать. Он пытался сдерживаться, заламывал руки и дёргался от каждого движения принца, но рваные, тихие выдохи выдавали его возбуждение даже сильнее, чем сочащийся смазкой член. Хёнджин почувствовал руки Минхо на внутренней стороне бедра и весь сжался. Пальцы, все в смазке, сжали его бёдра, вызывая ураган алых звёздочек, мигом нахлынувших на юношу. Стало невозможно дышать, и Хёнджин зажмурился.

Минхо выпустил член Джинни из своего рта, прошёлся языком по всей длине и резко поднялся к губам. Поцеловал. Глубоко, властно, но совсем не грубо. У Хёнджина не хватило сил, и он, рвано простонав, приоткрыл рот. Минхо никуда не спешил. Медленно, протяжно игрался с языком Хёнджина, ласкал ладонью его член и касался своей грудью его. И когда Хёнджин расслабился, растворившись в этой подаренной нежности, Минхо резко, глубоко вошёл.

Поцелуй закончился криком. Минхо поглотил его как кот, в лапы которого попалась особо вкусная мышка. А потом положил ладонь на горло юноши и сжал. Медленный, глубокий толчок. Хёнджин хватает ртом воздух, по щекам льются слёзы, руки хватаются за одеяло, а сам он выгибается так, что, кажется, ещё пара сантиметров – и позвоночник сломается. Минхо тяжело дышит. Отпускает горло и толкается на всю длину. Хёнджин вскрикивает и заходится в кашле, пытаясь ускользнуть от прикосновений принца. Тот даёт ему ровно столько воздуха, сколько необходимо, и снова сжимает шею. Давит на гортань, причиняя откровенную боль и лишая права голос. Грубо, глубоко толкается. Пока ещё медленно, каждым движением даря надежду на то, что боли не будет, но отбирая её каждым толчком.

– Ты же любишь медленный, нежный секс, – ласковый шепот на ушко, пока ладонь сжимает горло, а член заполняет Хёнджина целиком. Тому кажется, что кроме Минхо никого нет. Что он – единственный, кто держит его живым в этом мире. Один его взгляд – и Хёнджина не станет. От этой мысли ураган звёздочек закручивается где-то в груди и разрывает лёгкие. Хёнджин перестаёт дышать и сжимается. Так больнее, но если Минхо быстрее кончит, то всё это закончится.

Хёнджин плачет. Знает, что Минхо любит всхлипы, но тот слишком сильно сжимает горло. Так сильно, что Хёнджин перестаёт чувствовать руки и единственное, на что его хватает – это стиснуть член Минхо так, чтобы вызвать у того тёмное, сладостное возбуждение. Он хнычет, когда принц позволяет ему вдохнуть, и Минхо срывается. Медленные, глубокие толчки превращаются в быстрые, жёсткие движения. Ещё один поцелуй – на этот раз звериный, страстный, острый, крик Хёнджина, когда Минхо прокусывает ему губу, и оргазм.

– А я вот определённо не люблю медленный, нежный секс, – Минхо буквально чувствует, как комок злости рассеивается, когда он выходит из Хёнджина.

– Я бы пошутил про скорость твоей стрелы, но боюсь, ты меня убьёшь после такого, – Хёнджин пытается отдышаться и завернуться в одеяло. Минхо ему не даёт. Садится сверху на бёдра и обхватывает ладонью его член.

– Мм, боюсь, лети моя стрела чуть помедленнее, ты бы не выдержал, – томный тон и бесстыдные движения ладонью.

– Да я и от быстро-летящей помираю, – боль перекрыла возбуждение Джинни, и он откровенно не был готов ко второму раунду.

– Что, Кристофер трахается лучше? – дружеское издевательство. Член начал твердеть, и Минхо с ним игрался: провести большим пальцем по головке, оттянуть кожу, вызывая у Хёнджина миллион мурашек.

– Да вы все одинаковые, – Хёнджин сначала сказал, а потом подумал. Прикусил язык.

– Правда? – Минхо знал, что если надавить между членом и задницей, то можно получить стон.

– Да дело же в чувствах! – Хёнджин простонал и вцепился Минхо в плечи. – Хватит!

– А, то есть ко мне ты ничего не чувствуешь? – всё ещё звучало как издевательство. Рука Минхо прекрасно знала как доставить Хёнджини удовольствие.

– Конечно чувствую! – младший завёлся. – Глубокую ненависть и презрение!

– Правда? – ухмылка и лёгкий поцелуй в уголок губ.

– Нет! – Хёнджин кончил. Весь задрожал в объятиях старшего. Тяжело дышал и трясся. И, когда Минхо отпустил его, добавил. – Кристофер был похуже. Он следил за моим удовольствием примерно в семи случаях из десяти, и не мог отличить моё «ах», – Хёнджин картинно простонал, – от настоящего «А-ах».

Минхо рассмеялся. Лично он за удовольствием младшего следил примерно в одном случае из ста, но хорошо знал, когда он играет. Минхо потрепал Джинни по волосам.

– Найди себе другого. И не смей чувству благодарности заставлять тебя быть рядом с тем, с кем ты не хочешь быть.

Хёнджин проворчал что-то о мести, великих планах и чувстве ответственности, но зарылся в ворох одеял и закрыл глаза. Минхо ласково потрепал его по волосам, спас несколько затопленных свечей от гибели в кромешной темноте и ушёл.

🕯️⭒🗡⭒🕯️⭒🗡⭒🕯️

Следующий день Феликс изо всех сил прятался от Минхо. Тот не придавал этому большого значения, занимаясь бумагами и делал всё, чтобы не думать. Потому что каждый раз, когда принц проходил мимо Феликса, комок злобы, потушенный Хёнджином, загорался вновь. Минхо не хотел об этом думать. В крайнем случае, надо дать мальчишке восстановиться. Нельзя так сразу, это не Хёнджин.

Минхо слабо понимает границы Феликса. И вообще не понимает, знает ли Феликс о том, где у него границы. Поэтому пока – рано. Легче зарыться в бумаги и искать очередную пропажу большой суммы из казны. Или разбираться во внешней политике. Ещё можно почитать умные книги. Да много дел у наследного принца. Много.

Минхо маялся от безделья и не мог перестать думать о том, что Феликса надо проучить. Точнее, удостовериться, что с ним всё хорошо, а потом напомнить, кто тут главный. Да. Но всё это – завтра. Пока надо дать себе и ему отдохнуть.

Но что-то сосало под ложечкой и требовало выхода. Загоралось, тушилось и снова вспыхивало каждый раз, когда мысли касались новой игрушки. Минхо изнывал весь день.

А на следующий Чанбин повёл Феликса заниматься в парк. Там холмистая местность и бег с препятствиями. Минхо немного переживал. Всё-таки овраги. Дожди пошли. И в парк легко можно было пробраться из города. Это было запрещено, но считалось своеобразным посвящением у ребят самых разных возрастов. Мало ли что там сделают посторонние. С его игрушкой.

Минхо удерживал себя на месте всё утро, но к обеду не выдержал и пошёл проверять, как там мальчишка. Оказалось – вполне себе неплохо уворачивается от чанбиновских фаерболов. Раздражение всплеснулось сразу же. Им не просто так запрещали огненную магию в лесу. Даже если аккуратно. Даже если совсем чуть-чуть. Он уже хотел окликнуть любимого волчонка Чана, чтобы тот прекратил нарушать устав Академии, но увидел, как отражённый щитом Феликса шарик отскочил, увеличился в размерах до футбольного мяча и полетел обратно. В спину златовласки.

– Лежать! – отец не зря его учил. Вышло громко, жёстко, властно. Так, как командиры приказывают солдатам. Чанбин лёг мгновенно. А вот Феликс обернулся, увидел шар и шагнул прямо к летящей опасности, выставив щит перед собой. Огненный шар ударился о дерево и погас. Сила удара отодвинула Феликса примерно на метр. Тот стойко продержался и не упал, но Минхо всё равно разозлился.

По-настоящему разозлился.

Мир вокруг сузился. Сосредоточился только на златовласке, гордо вскинувшим голову. Щит перед собой, поза защитная. Минхо легко выбил деревяшку из рук юноши, жёстко схватил того за плечо и потащил прочь. Феликс едва поспевал следом. Минхо слышал, как он спотыкается, но не обращал на это никакого внимания. Внутри клубилась злость, смешанная с чем-то, чему Минхо не хотел давать названия.

Он дотащил мальчика до конюшни. Старая, построенная ещё до рождения отца Минхо. Лошадей там летом не держат, зато сено и всё необходимое на месте. Ждёт своего часа.

– Лицом к стене, – жёстко и холодно.

Феликс, потирая руку, повернулся. Что-то лепетал в своё оправдание, но принц не слушал. Звуки сузились до капель моросящего дождя, которые ритмично ударялись о крышу здания.

Мысль о том, что щит мог не выдержать и мальчишка мог сгореть, заставляла адреналин бушевать в крови и не оставляла другого выбора. Минхо взял кнут. Взвесил его на руке. Тяжёлый, хороший, кожаный. Таким наказывают особо строптивых лошадей.

Минхо ударил. Кончик кнута прошёлся в сантиметрах от мальчика. Было громко, но златовласка даже не дрогнул. Это разозлило так сильно, что следующий удар пришёлся по спине мальчика. Рубашка мгновенно порвалась. Феликс стиснул зубы. Ни звука. Минхо увидел полоску крови на коже и ударил ещё раз. Вышло сильно. Сильнее, чем он рассчитывал. Ткань разорвалась, открывая бледную, тонкую спину и кровоточащую рану на ней. Феликс закусил собственное предплечье. Было больно, но отец учил его терпеть. Молча. Он справится. Минхо успокоится и выслушает его.

Феликс чувствует, как кожаная плеть рассекает его кожу. Он пытается расслабить спину, чтобы кнут не рвал мышцы, но не выходит. Всё тело напряжено. Феликс знает, что сейчас не больно. Что эти рыжие всполохи – ерунда, которую можно заглушить укусом предплечья. Он держится рукой за каменную стену, пытаясь найти в булыжниках выемки, которые позволят ему удержаться. Холодно. И скользко. Пальцы трясутся и постоянно соскальзывают. Вторая рука во рту. Зубы сжимают запястье так, что на нём наверняка останутся следы. А сам Феликс собирает все силы, которые есть, чтобы держаться ровно. Утыкается лбом в стену. Так хотя бы можно держаться. Точка опоры. Главное – не упасть. Минхо добрый. Он поймёт, когда успокоится.

Минхо бьёт ещё раз. Слабее, но кожа всё равно покрывается алой трещинкой. Справа, вдоль позвоночника, от лопатки до поясницы. У Минхо перехватывает дыхание. Мир сузился ровно до этой безупречной, красивой линии. Та кровавая пробоина, на другом берегу, злила. Досадное недоразумение. Минхо не бил в ту сторону, опасаясь разрушения планеты.

Феликс чувствует, как дрожат колени. Как трясётся тело. Как по щекам катятся слёзы. Пытается сосредоточиться на боли в руке, уплыть в неё, закрепиться, но очередной удар Минхо выбивает его. Ощущение, будто принц хочет сломать ему позвоночник. Феликс давит крик рукой и вжимается в стену. Она хотя бы холодная. Потому что там на спине – пожар. Он чувствует, как горячая лава катится по его спине. Слышит, как рвутся мышцы, и жмурится, повторяя, что всё скоро закончится. Ещё несколько ударов, у Минхо устанет рука, он выдохнет, и всё прекратится. Но эта медленная пытка едва ощутимых ударов, которые даже кожу не сдирают. Боль от них расходится яркими огненными рыжими всполохами. От неё невозможно отвернуться или откреститься. Она есть здесь и сейчас. Феликс чувствует, как она тянет и заставляет погрузиться в себя. Закричать. Упасть.

Феликс соскальзывает и падает. Больно бьётся скулой о землю и кричит. Слишком быстрое падение в момент, когда он так сильно хотел держаться.

Минхо выбивает этот крик. Мир расширяется, и Минхо чувствует, как тяжело дышит. Напряжение такое, будто он только что прошёл Турнир. Рука дрожит, и кнут просто падает. Глухо ударяется о землю.

– Феликс, – на выдохе. Голос был тёмным. Златовласка попытался встать, но не удержался на четвереньках и завалился на бок, спиной к Минхо.

– Мне так бить удобнее, – принц вздохнул и подошёл. Наклонился и резко поднял за руку, которую он так отчаянно кусал. Заставил встать на ноги. Феликс не держался. – Я жду извинений.

Феликс закусил губу. Висел чисто на хватке принца. Ещё чуть-чуть – и рука просто вывернется. Минхо нахмурился, закинул Феликса к себе на плечо и понёс в гостевой домик. От этой конюшни недалеко – пять минут. Он опять что-то лепетал, но принц не слушал. А когда принёс – бросил в ванной. Спиной на каменный пол. Феликс завыл, и Минхо понравился этот звук. Боли, смешанной с желанием доказать свою правоту.

Минхо зажёг огонь и начал греть воду. Ритмично, рутинно, так, будто ничего выходящего не происходит. Опустился на корточки рядом с мальчишкой.

– Твой отец не научил тебя слушаться приказов? – он взял златовласку за подбородок и повернул к себе. Провёл большим пальцем по линии челюсти, заводя за ушко.

– Мой отец учил меня думать головой, – взгляд острый. Не испуганный. Но в зрачках плещется боль. Минхо нравилось. Такое чувство, что ещё пара движений, и он доковыряется до самого сладкого. Резкий толчок в грудь.

Феликс чувствует, как холодный камень душевой обжигает спину. В первое мгновение совсем не страшно, даже приятно. Холод успокаивает огненную катастрофу на его спине. А потом этот же холод вонзает свои огромные иглы в нутро, и становится так больно, что Феликс не сдерживается. Кричит и отталкивает Минхо. Жмурится и пытается дышать. Чувствует слёзы во рту и пытается выгнуться, уйти из этого ада, но Минхо не даёт. Придавливает к полу. И отключиться тоже не даёт – держит его сознание между забвением и реальностью. Феликса как будто окунули в ванну с болью. Так сильно, что воздух закончился.

– Помнишь стоп-слово? – мягкий, ласковый шёпот на ушко.

Феликс кивает. Если бы он мог сейчас говорить, он бы сказал, но воздух просто выкачали из лёгких. Минхо тянет его на себя, отрывая от пола.

– И какое же оно у нас? – Минхо прощупывал границы. Боль Феликса возбуждала и срывала предохранители. Он не скрывал её, как Хёнджин. И не противился быть в ней. Это манило и заставляло пойти дальше, но Минхо не был уверен. Мальчишка абсолютно точно не понимает свои границы.

– Х-хвостик, – Феликс обнял себя руками и попытался сжаться в угол. Смотрел куда-то на плитку. Пытался держать глаза открытыми.

– Произнесено? – Минхо коснулся его лица и повернул голову Феликса к себе. Тот скосил глаза вниз и помотал головой.

Минхо кивнул и встал. Проверил, как там вода. Тёплая. Он взял тряпку, смочил её и вернулся к мальчишке. Тот зажмурился. А когда Минхо коснулся тёплой тканью его спины, удивлённо распахнул их.

– Даже солью не смочите? – тихонечко.

Принц закатил глаза.

– Тратить ещё на тебя драгоценности, – Минхо промывал профессионально и аккуратно. Ему было на ком тренироваться. – Почему ты не дёргаешься?

– Чтобы вы не попали в рану? – Феликс дерзил, но на Минхо не смотрел. И говорил сдержанно, тихо. Как и положено маленьким испуганным мальчикам.

– Отвечать вопросом на вопрос не вежливо, – Минхо решил уточнить, а то, видимо, в первый раз златовласка не понял, – а грубо, – и провёл полотенцем по краям разрыва в спине. Феликс ойкнул и пролепетал ту же самую фразу в утвердительной интонации. Из глаз покатились слезинки, и Минхо почувствовал, как кровь приливает к низу живота.

– Ты специально нарываешься, что ли? – он вздохнул, закончив. – Ложись на спину.

Феликс зажмурился. Выдохнул. И резко, солдатиком, лёг. Боль бушевала на спине, зарываясь копьями куда-то в живот, но если не дышать, то вполне терпимо. Голос Минхо прорывался сквозь пелену бури громовым раскатом: «Раздвинь ноги». Феликс пытался перестать бояться, расслабиться, но у него не получалось. Повторял про себя стоп-слово, надеясь, что когда станет слишком сильно, он сможет произнести его вслух. Тело не слушалось, и он почувствовал, как Минхо выполняет свой приказ. А затем просит открыть глаза. Феликс сглатывает, вдыхает, пытается открыть, но чувство страха не позволяет. Оно заперло Феликса в песчаной бури. Казалось, каждая песчинка хочет его убить. Пройти сквозь тело, разорвать, распотрошить, уничтожить. Феликс кусал губы и дышал. Потому что холода не было. Огненная лавина не могла понять, где ей сконцентрироваться – на спине или на животе. Феликс метался вслед за ней и напрягал все мышцы, которые мог напрячь.

Минхо не любил грязь. Смотреть на то, боится ли Феликс воды, было интереснее. Оказалось – не боится. Он её в своём контрасте едва почувствовал. Весь метался под ним. Перелёг практически на бок, спасая рану на спине от прикосновения с полом. Тяжело дышал и жмурился, мешая Минхо следить, но сознание точно не уплывало. Он был здесь, просто не с ним. Со своей болью. И это чертовски дико возбуждало. Хотелось сломать. Перетянуть его мир на себя. Заставить чувствовать. Выжать из него каждый крик. Раскрыть.

Принц решил дать Феликсу ровно один шанс. Положил ладонь на его живот и мягко, нежно прошептал на ушко:

– Расслабься.

И он расслабился. Даже Хёнджин не умел слушаться так. Минхо закусил губу, подавив сорванный выдох, потому что не ожидал.

– Молодец, – лёгкий, награждающий поцелуй под ушко. – Заслужил кроватку.

Минхо понял, как возбуждён, только когда поднял мальчишку на руки. Член отреагировал мгновенно. Просто потому, что Феликс прижался к груди. Минхо закусил щёку изнутри, чтобы не трахнуть его просто на весу, вжимая в ближайшую стену. Если бы до кровати было больше, чем два шага, он бы не выдержал. Кинул мальчишку животом вниз.

Вид открывался прекрасный. Кровь глубокой раны сгустилась и потемнела. Была цвета бархатного покрывала, которое Минхо не удосужился снять. А правая сторона испещрена мелкими алыми вкраплениями. Такой красивый. Мраморный. И такой тёплый внутри. Мягкий. Минхо заставляет его поднять бёдра. Ему так удобнее. Обильно смазывает член маслом и резко, не жалея мальчишку, входит. Тот выгибается в спине и кричит. Минхо любуется тем, как алые трещинки раскрываются от напряжения. Новая кровь смешивается со спёкшийся, образуя градиент, в котором хочется потонуть. Сладкий запах кружит голову. Минхо пытается не дышать, чтобы не срываться ещё сильнее, но мир только сильнее сужается. Остаётся только он, Феликс и бархат красного покрывала, на котором он лежит. И тепло юного, узкого тела.

Толчок Минхо вырывает Феликса из песчаной бури. Он чувствует, что стало мягче. Неприятная, странная, топящая ткань касается его щеки и ног. Открывает глаза и теряется в дорогом бархате. На мгновение боль сменяется любопытством, потому что такого он никогда раньше не видел, но Минхо снова возвращает его в царство бесконечно злых песчинок: толкается. Глубоко, разрывая, жёстко. Он явно хочет быстрее, но Феликс плохо растянут и постоянно сжимается, мешая пройти глубже. Феликс не хочет, чтобы в него проникали, но сжимает зубы. Деньги отцу нужнее. Он потерпит. И в момент, когда Феликс расслабился, позволив принцу толкнуться глубже, тот наклоняется к его спине и целует в щёку:

– Что, представил, как папочка рассыпется в благодарностях за то, какая сын шлюха?

Феликс дёрнулся, задев спиной Минхо. Прикусил язык. Из глаз покатились слёзы, а сам Феликс сжал ткань покрывала в кулаки. Отошедшая боль вернулась с новой силой, но ей уже целиком и полностью управлял Минхо. Казалось, он медленно распарывает его. Как будто Феликс – неправильно вышитый рисунок, который надо починить. Ножика не нашлось, и пришлось править членом королевской крови. Изнутри. Из глаз катились слёзы, и Феликс тихо всхлипывал, изо всех сил сжимаясь.

Это заводило сильнее. Хотелось его перевернуть. Насладиться этими слезами. Минхо вышел. И, когда Феликс выдохнул, резко перевернул его, прижав к кровати и вернувшись на всю длину. Феликс вскрикнул.

Искусанные губы, впалые щёки. Чистая, острая боль во взгляде. Золотые волосы, распавшиеся веером на кровавом покрывале. Острые ключицы, бледная кожа, выпирающие рёбра и впалый живот, очерчивающий рельеф члена Минхо. Худые ноги по обе стороны от принца, руки у мальчишки за головой, отчаянно сжимающиеся ткань. И крик, наполненный кристальным концентрированным страданием. Минхо кончил. Оргазм был длительным, долгим и очень мощным. С Хёнджином и вполовину было не так.

Минхо вышел из парня сразу же.

Чёрт.

– Феликс, – ругаться было бесполезно. – Ты меня с ума сведёшь.

– Всё в порядке, – Феликс тяжело дышал. Перекатился на бок, сжимаясь. Чувствовал, как сперма принца стекает по ноге, и пытался сдержать рвотные позывы. Голова кружилась от боли.

– Потерпи, – Минхо вздохнул. – Я позову Хёнджина.

– Там был ребёнок. Вы не видели, но если бы я улёгся, его бы сожгло, – Феликс нашёл взгляд принца и, прерываясь на болезненные стоны практически после каждого слога, болезненно прохрипел ему.

– А в следующий раз за тобой будет рота солдат. Которые могут не услышать приказа. Шлемы и всё такое, – Минхо вздохнул. Коснулся щеки мальчика, аккуратно погладив её. – Ты маг, Феликс. Скорее всего – целитель. Куда более ценный ресурс, чем беспризорник, случайно забежавший в запрещённый для посещения дворцовый парк. Смирись. И научись слушаться приказов.

– Я бы сделал всё то же самое, – Феликс нахмурился и зло выдохнул.

– Упрямый, – Минхо легко улыбнулся. – Я тоже. Спи, – лёгкий поцелуй в нос и отправление в страну единорожков.

Принц вышел, позвал слугу, велел ему притащить сюда Хёнджина живым или мёртвым и стал ждать. Промыл раны ещё раз, подавил в себе желание отчитать Феликса ещё и во снах и буквально выдохнул, когда Хёнджин к нему пришёл.

– Я для тебя что – уже не сытное блюдо? – в голосе было столько обиды.

– Он ослушался прямого приказа, защищая жизнь какого-то ребёнка, и я не сдержался, – Минхо пожал плечами.

– Кого-то мне это напоминает, – Хёнджин слабо улыбнулся.

– Ты серьёзно сравниваешь меня с ним? – Минхо перебирал волосы Феликса. Они слиплись и были ужасно мерзкими на ощупь, но ему почему-то нравилось.

– Думаешь, я не помню, как примерно три года назад пытался залечить тебя от отцовских ран? Напомнить, за что он тебя тогда?

– Это другое, – Минхо нахмурился и вздохнул. – Я не требую защиты.

– А он что – требует? – Хёнджин не сумел сдержать смешок. – Так прямо умоляет не бить его, быть помягче и отсасывает, чтобы ты Криса от него подальше держал?

Минхо показал Хёнджину язык.

– Ты ничего не понимаешь.

– Да куда уж мне, – Хёнджин в голос рассмеялся. – Извини, но шрамы я ему уберу сейчас.

– Ладно, – ответная улыбка. – Найду, как ему напомнить о его месте куда менее травмирующими путями.

– Только не переборщи, – Хёнджин ласково погладил Феликса по щеке, закончив. – Он у нас слишком светлый мальчик.

– Ага, – Минхо кивнул, положив свою ладонь на кисть Джинни. – Прям как ты.

– Правда? – Хёнджин прикусил губу и посмотрел Минхо в глаза. – Как я?