«Правила просты»
Страх, холодный и липкий, сковал горло, сдавив его стальной хваткой. Воздух в легкие не поступал, оставляя лишь ощущение пустоты и паники. Вид крови, яркой, алой лужицей расплывшейся на полированном полу коридора, заставлял кричать всех вокруг – пронзительные, отчаянные крики, смешанные с рыданиями и всхлипываниями, сея ещё большую панику среди оцепеневших от ужаса школьников. Кто-то пытался убежать, кто-то застыл на месте, окаменев от страха, а кто-то, потеряв волю к сопротивлению, просто сполз по стене, беззвучно рыдая. Игра, ещё несколько минут назад казавшаяся безобидным развлечением, внезапно превратилась в страшную реальность. Игра в мафию... оказалась реальной, настолько реальной, что от этого становилось невыносимо страшно.
Взгляд упал на ХоЮля. Его глаза... Они были мутными, стеклянными, лишенными всякой жизни, без зрачков – два белых, пугающе бездонных пятна, устремленных в бесконечность. Его лицо было искажено гримасой ужаса, а тело билось в конвульсиях. Он яростно мотал головой, ударяясь о холодную стену, оставляя на ней кровавые полосы, а потом, в одном последнем, судорожном рывке, бросился вниз с окна, исчезнув в бездне ночи.
Глухое, протяжное молчание повисло в воздухе после этого, словно само пространство затаило дыхание. Остальные дети, застывшие в своих ужасных позах, в этот миг не знали, что делать, куда бежать, как спастись от этого кошмара, от этой жуткой, превратившейся в кровавую бойню, игры. Все вокруг стало враждебным, угрожающим. Паника, до этого момента запертая в их душах, вырвалась наружу, превращаясь в волну животного ужаса.
Так постепенно, словно зловещая тень, окутывающая всё вокруг, взамен на жизнь одноклассников игрокам открывались новые, ужасающие правила игры. Это было не просто развлечение, это была смертельная ловушка, и каждый новый закон усиливал давление, подталкивая их к краю пропасти.
• Голосование – обязательное условие. Теперь каждый должен был голосовать, не важно, нравился ли ему человек или нет, не важно, верил ли он в его невиновность. Отсутствие голоса означало неминуемую казнь.
• Ночь – время суровых решений. Тот, кто не успевал проголосовать до полуночи, становился жертвой. Этот новый закон добавлял в игру элемент острых противоречий – они должны были действовать по правилам, но их жизнь зависела от выполнения каждого пункта, даже если это противоречило их совести.
• Секреты – это смертный приговор. Раскрывать свои роли было строго запрещено. Каждая секретная роль стала смертельной угрозой. Игроки, не зная, кто из них скрытый враг, были вынуждены полагаться на догадки, подозрения и невидимые нити, соединяющие их всех в этой страшной игре.
• Территория – зона риска. Игра должна была проходить на территории учебного центра. Теперь каждый коридор, каждый класс, каждый уголок этого, некогда привычного места, стал потенциальной смертельной ловушкой.
• В час ночи – час смерти. Мафия должна была единогласно выбрать жертву до шести часов утра. Время, когда рассвет, как будто бы, должен был принести надежду, на самом деле означало – время кровавого суда, когда решения, принятые в темноте, обрекали человека на гибель.
• Врач – ограниченные возможности. Врач мог использовать свой навык лишь один раз в сорок восемь часов. Этот лимит заставлял игроков тщательно взвешивать свои действия, ведь каждое использование способности врач оказывал помощь, но за счёт лимита – увеличивал их шанс на смерть.
Вчитываясь в строки зловещих правил, всплывших на экране телефона, Хэин невольно чуть дёрнулась, словно от удара. Каждое слово – "мафия", "убийство", "голосование", "выбывание" – отдавалось ледяным эхом в её сознании, заставляя сердце сжиматься от дурного предчувствия. Это уже не было похоже на розыгрыш. Это было реально, и это было страшно. Её пальцы похолодели, а дыхание стало прерывистым.
— Не трясись так, боец, — голос Кёнджуна, неожиданно низкий и спокойный, раздался совсем рядом.
— Мы с тобой из этого дерьма выберемся, слышишь? — Именно этим словом, "боец", он стал называть её в последние несколько дней, подметив в её кажущейся хрупкости неожиданную стойкость и упрямство, которое прорывалось сквозь испуг. Его ладонь легла ей на плечо, и он едва заметно, почти неуклюже, погладил её сквозь ткань кофты. Они сидели в одной из пустующих комнат, куда Кёнджун затащил её после того, как они, к своему ужасу, наткнулись на безжизненное тело ещё одного одноклассника в туалете на первом этаже.
Тишина, нарушаемая лишь их сбивчивым дыханием и гулом крови в ушах, давила на нервы.
— Эй, Кёнджун... — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, едва пробиваясь сквозь пелену страха, который клубился в комнате.
— А... а если бы я оказалась мафией? Ну, вот если бы мне выпала такая роль... Ты бы... ты бы проголосовал против меня? — Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и полный невысказанных опасений.
Кёнджун на мгновение замер, его взгляд, обычно насмешливый или раздражённый, стал на удивление серьёзным. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его голосе не было ни капли сомнения, когда он ответил, отрезав все пути к отступлению:
— Уж лучше я тех придурков, кто затеял эту хрень, или любого из этих выживших крыс прикончу, чем позволю кому-то тронуть тебя. И сам бы я против тебя никогда не пошёл. Запомни это.
Его слова, грубые, но неожиданно твёрдые, принесли странное, почти болезненное облегчение. Хэин слабо кивнула, отводя взгляд. В груди смешались страх, благодарность и что-то ещё, чему она пока не могла дать название.
— Надеюсь, — прошептала она, глядя на свои сцепленные пальцы, — надеюсь, Джунхи так же думает о ЯнМи. Несмотря ни на что...
Кёнджун хмыкнул, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.
— В этом я почему-то даже не сомневаюсь.Такие правильные мальчики, как Джунхи, обычно до последнего верят в своих принцесс, даже если те уже давно показали свои коготки.
Может, и она была такой "принцессой с коготками" для ЯнМи? Или, наоборот, ЯнМи для неё? Эта мысль неприятно кольнула. Она перевела взгляд на Кёнджуна, который всё ещё смотрел на неё с каким-то странным, изучающим выражением.
— А если бы... если бы я эти когти показала? – её голос был тихим, но в нём звучала не только гипотетическая нотка, но и какая-то личная, болезненная заинтересованность. – Если бы я оказалась совсем не такой, какой ты меня, может быть, видишь?
Кёнджун медленно, почти лениво, наклонил голову набок. Его глаза, тёмные и пронзительные в полумраке комнаты, задержались на её лице. Уголки его губ снова тронула усмешка, но на этот раз в ней было что-то иное, не только цинизм, но и какое-то неожиданное, почти хищное удовлетворение. Он выдержал паузу, словно давая своим словам набрать вес.
— Оооо, куколка, – протянул он, и его голос стал ниже, бархатистее, с лёгкой хрипотцой, отчего по спине Хэин пробежали мурашки.
– А ты их уже давно показала. Ещё там, на крыше. И показываешь каждый раз, когда огрызаешься или смотришь на меня так, будто готова вцепиться. Неужели ты думала, я не заметил?