9
20 июня.
8 дней. Прошло каких-то 8 дней, а жизнь успела скатиться в самую чёрную пропасть, откуда не видно света. 8 лет назад умер папа. А за 8 дней я потеряла маму и брата. Потеряла. Не спасла. Не защитила. Жалкое и никчёмное существо. Это был день, когда желание жить иссякло. Когда завывающая боль поглотила организм, пронеслась по нему стремительно и разрушающе, оставив за собой лишь несмываемую вину и отвращение к собственному существованию.
После того дня я потеряла счёт времени. Я не могу вспомнить, что тогда делала, ела, как долго спала, если спала и ела вообще. Помню только, что я всё сидела на полу рядом с кроватью, в которой навсегда уснул мой мальчик и держала его за руку, остывающую с каждым мгновением. Я не могла смотреть на его мертвенно-спокойное лицо, мне было тошно и стыдно. Даже стыдом это не назовёшь, а скорее ненавистью - к самой себе, ко всему своему существу, одному только факту, что я дышу, а мой родной человек нет. Из-за меня. Снова чёрная, скользкая и горячая ненависть бурлила в моём животе, но в тот раз она не вытекала из тела, а медленно обжигала его стенки, разъедала изнутри.
Я никогда не смогу оправдать себя, сколько бы не утекло времени. Разорванные совестью клочки моей души навсегда застряли в рёбрах, и их нельзя достать или вымыть. Сейчас я принимаю произошедшее, но не прощаю себя. А тогда, когда в моих руках смиренно лежала холодная маленькая ручка, мне не хватало духу и сил даже на принятие. Вина громадной скалой взвалилась на моё жалкое тело, раздавила черепушку, покромсала кости и размозжила кишки. В груди что-то тупо болело и изнывало, голова гудела, но мыслей в ней почему-то не было. Во мне ничего не было, кроме чёрной ненависти и боли.
Кажется, я почти ничего не ела. Я либо сидела на полу у кровати, либо бесцельно бродила по дому, не задерживая взгляд ни на чём. Не могу вспомнить, сколько прошло дней, но в какой-то момент я заметила, что на теле появились тёмно-лиловые пятна. Тогда мне наконец-то хватило духу взглянуть на лицо покойного мальчика, и на глазах сразу выступили слёзы. Некогда румяное личико осунулось, похолодело и было жёлто-серым, почти под цвет обоев. Острые скулы резали лицо, закрытые глаза впали, веки потемнели, отдавая сине-бордовым цветом. Все тело мальчика будто скукожилось, скрючилось, одежда стала ему немного велика, и под майкой были видны тонкие острые косточки, готовые вот-вот порвать серую кожу с большими лиловыми пятнами.
Я смотрела на тело, и в моей голове щелкнула мысль о клубнике. Мой мальчик очень любил клубнику. Нужно было оставить его рядом с ней. В тот же вечер я взяла лопату из подвала, вышла в пустой огород, некогда зелёный, цветущий и источающий приятные ароматы, и принялась копать яму на месте, где раньше росла клубника. Мои руки не дрожали, работали тактично и умело, будто живя своей жизнью. Я помню, как укутала маленькое тельце в плед с котятами, положила в деревянные и негнущиеся ручки плюшевого Тузю, поправила цепочку на шее мальчика и подняла тельце на руки. Казалось, будто оно стало легче в несколько раз. Когда я забрасывала его тёплой после дня землёй, мокрые от слез щёки обдувал лёгкий ночной ветерок. Мне было плевать тогда, что на улице опасно ночью. Было плевать на всё: на Гостей, собак, людей, на жизнь и на себя. Закончив, я постояла над могилкой какое-то время, посмотрела в небо, мысленно пожелала братику "спокойной ночи" и зашла в дом.
В нижнем шкафу на кухне лежало спиртное. Можно было больше не стесняться, что брат увидит.
***
Дом опустел. Он больше не грел своими стенами, не дарил ощущение комфорта и уюта. Он не мог этого сделать без своих жильцов. Мне больше было не для кого играть, незачем есть и в целом не было причины существовать.
Я плохо помню, что происходило в те дни, ведь алкоголь не давал ни малейшей возможности вернуться в ненавистную реальность. Я будто проваливалась в забытье, где я не чувствовала и не думала, где в груди больше не болело, но, к сожалению, потом всегда возвращалась в этот омерзительный мир.
В какой-то вечер я поймала краем уха новость из ящика:
"..КЧС принял решение заселять пострадавших людей в дома без жильцов или с одним жильцом. Так, по решению комитета, станет возможным обеспечить безопасность для наибольшего количества людей и предотвратить..."
"Значит, эти нелюди придут ко мне", - неспешно ползла мысль по моему позвоночнику. Без моего согласия затащить всякий сброд в мой дом, чтобы какие-то мерзкие люди спали в моей кровати? В кровати мамы или брата? Ага, щас. Они не получат моё пристанище, дом был только для моей семьи. Хотите тут пожить? Только через мой труп.
.
.
..труп..
.
.
Мозг странно отреагировал на эту мысль, будто она не была новой для него. Он продолжил её мусолить, переваривать, развивать дальше. Покопался в подсознательных желаниях и заключил, что дом не достанется никому. И я не достанусь никому. Дома просто не будет. И меня просто не будет. Измученный моральными стенаниями орган выбросил инстинкт самосохранения в слив и нажал на кнопку. Сердце промолчало на эту мысль, оно еле слышно билось на дне чёрного моря боли. Душа тоже ничего не сказала, она плавала там же на поверхности мелкими кристальными кусочками.
Мозг нажал на рычаг, отключающий все другие мысли, оставляя будто на большом экране одну-единственную:
Избавься от дома и себя. В подвале керосин, на полке зажигалка.
Папа был запасливым, и научил этому качеству и маму. У нас в подвале всегда были припасены большие канистры на случай отключения газа или для машины. Мама умела использовать горючие средства, чтобы готовить еду. Я тоже использую их по назначению.
***
00:13
Я дождалась темноты. Опустошённые канистры с горючим с гулким звоном падали на пол. Содержимое сразу же начинало источать опьяняющий запах. Я пускала в ход всё, от спирта до бензина. Голова ныла, в груди болело, а в глазах была только одна мысль: сжечь всё. Жидкость мочила простыни, детские рисунки на столе и обои. Я выливала всё даже на провода и электронику, ведь дом начнёт гореть медленно, а благодаря яркому фейерверку дело пойдёт быстрее.
Я облила себя с ног до головы вонючей жидкостью, вылила последние капли на порог и прошла на крыльцо дома. В руке была зажигалка. Я почувствовала горечь вперемешку со слабым чувством спокойствия, будто отрешённости. Такое испытывают люди на больничной койке в последние минуты жизни. Всё земное отступает куда-то далеко, оставляя лишь облегчение и смирение, какое-то предвкушение перед смертью. В моей голове всё затихло, когда я смотрела на маленький огонёк, отдающий слабым теплом. Скоро всё закончится. Скоро я буду с моей семьёй.
-Зачем ты это делаешь?
Плечи непроизвольно вздрогнули, маленький огонёк пламени завибрировал. Сначала я подумала, что голос прозвучал в моей голове, но потом обернулась. В полутьме возвышался двухметровый силуэт, сгорбленный и бледный настолько, что выделялся на фоне чёрной земли. Я узнала Маньяка в этом большом и местами нескладном существе. Впервые я видела его вживую, не через окно, и одни только длинные руки с грязными пальцами вызывали мурашки. Своим ростом я доставала только до диафрагмы Гостя, он мог своей лапой без труда свернуть мне шею словно гусю или котёнку. Бездонные глаза поблёскивали лунным светом и холодно резали меня. Широкая улыбка во все зубы заставляла полупрозрачную кожу на лице сходиться морщинами и складками, вызывая странное чувство. Казалось, что передо мной стоял человек, но слишком выразительные детали заставляли тело целиком съёжиться и напрячься в ожидании чего-то странного, не присущего человеку. В тот момент, когда мой взгляд пересёкся со взглядом Маньяка, я впервые за несколько дней оживилась и будто проснулась от долгого забытья. Неровно и хрипло у меня вырвалось:
-..что?
В ответ прозвучал тихий баритон, острый, но в то же время бархатный, заставляющий своими вибрациями поёжиться от мурашек:
-Почему ты больше не играешь?
Я в непонимании хлопала глазами, глядя на мужчину. На нём были только штаны, на ногах не было ни носков, ни ботинок. Тёмные волосы отросли и небрежными лохматыми прядями обрамляли лицо Гостя, немного падая на глаза. Меня держал в силках страх, инстинкт самосохранения из подвала организма всё ещё мог дёргать за ниточки мои конечности, но прозвучавший вопрос захлопнул дверь подвала, порвав все эти верёвки. Меня резко бросило в жар и смятение, ведь в голове заворошились мысли о моём милом братике, маме, папе, как все мы пели под звуки пианино. К горлу подступил ком, и я смогла выдавить только:
-Мне больше некому играть..я..
Я сглотнула, но ком не ушел, только сильнее затянулся вокруг глотки. Страшные слова вертелись на языке, обжигая его, желая вырваться наружу. Хоть мозг и старался удержать их, он был слишком измождён, чтобы не дать им прозвучать.
-..я убила своего последнего слушателя.
Сознание заполнило это страшное, но верное слово "убила". Ведь я так и сделала. Дьявольское существо. Убийца. Рука ещё крепче сжала зажигалку, поднеся её ближе к пропахнувшей спиртом кофте.
-Я тоже слушал.
И снова тело бросает в жар. Кончики пальцев стали мокрыми, по спине скатилась противная капля пота. Что ему, чёрт возьми, нужно от меня? С какой целью он стоит здесь и просто разговаривает со мной вместо того, чтобы съесть? Я бросила вызывающий взгляд на Гостя, но тот не дёрнул ни единым мускулом испещрённого морщинами лица. Белозубая улыбка словно издевательски глядела на меня. Я злилась на свое смятение, непонимание происходящего и на свою чёртову нерешительность наконец покончить со всем.
-Почему ты меня не убьёшь?
Я зло смотрела на Маньяка. "Пусть уже грохнет меня, чего он играется?", - прозвучало в голове.
-Когда ты играла, я почувствовал, - улыбка немного спала, смягчая черты странного лица, - вот здесь, - длинный палец ткнулся в костлявую грудь, - почему?
Высокий мужчина терпеливо ждал. Он будто переменился в лице, в складках на мгновение мелькнуло человеческое сочувствие с привкусом грусти, будто где-то внутри существа ещё жил человек. Я посмотрела на него с горечью.
-Когда играешь, боль уходит, и становится легче.
Лицо Гостя прояснилось, казалось, он понял, что я имела в виду. Ледяные голубые глаза блеснули:
-Легче.., - он повторил слово, будто смаковал его, - ..почему больше не играешь?
-Боли стало слишком много, - я вздохнула и посмотрела на дрожащий огонёк в руке.
Было больно и тяжело. Настолько, что сердце утонуло, а душа разбилась. Я почувствовала слезы на щеках и взглянула на существо передо мной. Гость больше не улыбался. По его лицу было сложно угадать эмоцию, но глаза продолжали непрерывно смотреть в мои, будто хотели понять, что у меня на душе. Понять, каково это. Вспомнить, каково это. Он не двигался, не моргал, не пытался убить. Словно услышал, как маленькая обезьянка сказала умную вещь, и задумался.
Я потеряла всё. Всю жизнь старалась уберечь родных, и не смогла. Я не сумела защитить маму от КЧС-ника, не додумавшись пустить ему пулю в лоб. Я подвергла опасности брата, оставив его дома одного. В конце концов, я виновата была в его Болезни, не знала лечения, не уберегла. Своими же руками лишила его жизни. Если бы можно было искупить свою вину, я бы предпочла умереть, но чтобы все мои родные были живы и счастливы. Руки затряслись. Что-то не давало мне поднести огонёк так близко, чтобы подпалить кофту. Покончить с этим. Будто тело вопреки мозгу сопротивлялось и не хотело умирать, просто блокировало мышцу, не позволяя огню стать больше и поглотить меня целиком вместе с домом.
Я подняла глаза на Гостя. Он был страшен и омерзителен, но я его не боялась. Передо мной стояло существо с человеческими глазами и смотрело с пониманием. Такого смиренного сочувствия я не видела ни в одном человеке в своей жизни, в глазах Маньяка тускло блестела та древняя печаль, присущая богам в легендах, смотрящих на жалкие, но трагичные людские жизни. Это существо осознавало себя, говорило со мной. "Когда-то он тоже был человеком, но заразился", - мелькнуло на дне моих глазных яблок, отдавая в воспалённый мозг. И тут в голове что-то щёлкнуло. Я захлопнула колпачок зажигалки, туша маленький огонёк и сказала:
-Они, - я указала пальцем на висок, - тебя не сломали?
На лице моего собеседника снова растянулась невероятной белизны улыбка. Бледный гость сверкнул глазами, выпрямился и с хитрым прищуром ответил:
-Мне кажется, они не любят инструментальную музыку.
Странно было услышать каламбур от двухметрового монстра. Но всё же на моём лице появилась тусклая и кривая улыбка. Я поняла, что он имел в виду. Они не смогли сожрать его душу целиком. Творческая её часть оказалась крепче маленьких зубов миллионов чёрных тельц. Лакомый, но недосягаемый кусочек, напоминающий о прошлой жизни, о том, что ты когда-то был человеком, что ты жил. Не выживал. Музыка, вечная и возвышенная, стала маленькой звездой на туманном небе, тусклым светом маяка среди чёрного моря маленьких телец паразитов. Я смотрела на существо передо мной и понимала, что, сама того не зная, спасла его от полного уничтожения. От пустоты во взгляде. От стальных глаз. Передо мной той ночью стояло живое доказательство того, что людей ещё можно спасти. Что ещё не всё потеряно.
-Пойдём, - Гость повернулся ко мне спиной с выпирающими костями и неспешно направился в темноту.
Я стояла на крыльце моего дома. Я повернулась к нему лицом и смотрела на каждый кирпичик и щель. Это было место, где я выросла. Где родился мой братик. Где смеялся папа. Где плакала мама. Этот небольшой домик был кладезью воспоминаний, за столько лет он впитал в себя запах счастья и слёзы горечи, громкую ругань и тихий смех. Он был моей семьёй, моим пристанищем и крепостью. Каждая полка внутри напоминала мне о тех, кого больше не было рядом.
В груди щемило. Я посмотрела на неспешно уходящего Гостя, а потом на дом. Остаться заложником прошлой жизни или идти в неизвестность? Каждый сделает свой выбор.
Огонёк показался из-под колпачка зажигалки. Он стремительно полетел в открытую дверь и ударился о тумбочку, спрыгнув на деревянный пол. Пламя, голубое и с оранжевыми языками, тихо поползло исследовать углы моей маленькой крепости. Я закрыла дверь. И шагнула в темноту. В неизвестность.