Глава 29
Алекс
Ненавижу понедельники. И уверен, что большая часть жителей планеты солидарна со мной. И каким бы отличным, бодрым и местами сексуальным не выдалось утро, тягостное ощущение, возникшее в момент выхода из дома, прогнать невозможно. Особенно тяжело погружаться в рабочие будни после безумных контрастных выходных. В субботу я чувствовал себя совершенно разбитым и потерянным, а в воскресение жизнь определенно наладилась, но частично и местами. Однако утро понедельника диктовало свои условия и правила, и ненавистная работа требовала моего внимания и отдачи.
Не забывая о данном Лане обещании уволиться из Колумбии, я все-таки решил не рубить с плеча и довести студентов до конца сессии, а с Райтом побеседовать во время или до рождественских каникул. Подготовил, так сказать, подарочек для ректора. Но не думаю, что он будет меня уговаривать остаться. Разойдемся мирно, и оба вздохнем с облегчением. Я даже на хер посылать его не буду, как планировал каждое утро последних двух лет. Хотя… там видно будет.
К тому же не ровен час, когда Райт снова решит ознакомиться с материалами таблоидов, где фигурирует мое имя, и узнает на паре снимков студентку с факультета школы бизнеса. И хотя фактически с пятницы, когда я поставил ей последний зачет, Руслана больше не является конкретно моей студенткой, эта история, если всплывет, наделает немало шума как в стенах университета, так и в прессе. Я привык к скандалам, которые окружают меня с момента переезда в Америку. Их на пустом месте ради привлечения внимания к моей персоне разжигала Стейси, дабы упрочить за мной репутацию сердцееда и плейбоя. Но Руслане Мейсон такая слава совершенно не нужна. У нее вся жизнь впереди, и любая компрометирующая связь с личностью, вроде меня, может негативно сказаться на ее будущем.
Мне нет никакого дела до того, что пишут газетчики и журналисты, а мифы в желтой прессе о похождениях Алекса Джордана, кроме ироничной улыбки, ничего не взывают. Не скажу, что подобное равнодушие мне далось с легкостью. Если я еще как-то пытался смотреть на происходящее сквозь пальцы, то Аня приходила в дикий ужас от каждой поганой статейки в дешевых журналах, которые она поначалу скупала пачками и тыкала носом в каждую статью, заставляя меня оправдываться. Со временем Аня тоже поняла, конечно, что раздутые на пустом месте скандалы не стоят ни одной нервной клетки, но по началу и ей, и мне приходилось непросто. И я бы не хотел, чтобы Руслане тоже пришлось отбиваться от журналистов и читать о себе гнусные нелицеприятные новости. Но, видимо, подумать об этом стоило до того, как мы начали оба наших романа. Мне как взрослому умудренному опытом мужчине (даже звучит смешно) надо было предвидеть любой поворот событий, но соблазн оказался слишком велик. Не думаю, что отмотай я время назад, то поступил бы как-то иначе.
Помимо вопроса с уходом из педагогического состава Колумбийского университета мне предстояло выполнить еще одно данное слово.
Встреча с адвокатом. Развод.
Одного короткого воспоминания о субботнем разговоре с Анной хватило, чтобы окончательно испортить мне настроение. Я связался с юристом, которого мне посоветовал один из старых знакомых, и договорился с ним о совместной консультации с Аней и ее адвокатом. Предварительно пытался ее убедить отложить решение вопроса с разводом на следующий год, но она категорично заявила, что тянуть время не имеет смысла. В этом году нас все равно не разведут, а процесс уже будет запущен.
«Мы приняли решение, Леш. Давай не будем искать пути отхода или затягивания. Сам подумай, хочешь ли ты встретить Новый год с грузом на плечах?»
Я спорить не стал. Ни она, ни дети не являются для меня грузом. И решение по большому счету принимала она, а я просто не нашел разумных аргументов для возражения. Конечно, я понимаю, что Анна права, и дальше тянуть бессмысленно.
Задать вопрос о праздновании Рождества и Нового года я тоже пока не решился. Возможно, после встречи с нашими адвокатами, когда уже появится определенность и «дело двинется», она подобреет и будет готова к диалогу. Я сомневаюсь, что Аня захочет отмечать праздники совестно, но предложение все равно поступит, потому что она все еще чувствует себя ответственной за меня и не захочет бросить «без пяти минут» бывшего блудного мужа в одиночестве во время рождественских праздников, которые обычно отмечаются внутри семьи. И меня тоже не прельщает перспектива наблюдать за зарождением новой ячейки общества, а в том, что избранник моей все еще жены будет присутствовать на семейном торжестве, как и ее любящая поязвить мамаша, я больше, чем уверен. Я не настолько цивилизованный человек, как оказалось. Со временем мне удастся побороть внутреннюю неприязнь к Бичему, но случится это не скоро. Я собираюсь предложить Ане более чем честный вариант. Рождество дети проведут с ней, но, разумеется, я приеду, чтобы поздравить всех и вручить подарки, а на Новый год я бы хотел, чтобы Марк и Кристина поехали со мной в Тверь. Родители уже звонили мне и спрашивали, ждать ли нас, и под словом «нас» они имели в виду и Аню тоже, но я так и не смог сказать, что «мы» больше не существуем в привычном для них понимании. Не хочу портить никому настроение и огорошу «радостной новостью», когда приеду. Под бой, так сказать, курантов и звон бокалов с шампанским. Утрирую. Конечно, они все поймут, когда увидят на пороге только меня и детей. Я неисправимо скрытный человек, и родители привыкли к тому, что я почти никогда не рассказываю о том, что происходит в моей личной жизни. Уверен, что они больше узнают из газет, но тоже избегают каких-либо комментариев и вопросов.
На последней паре по философии я ощущаю острую нехватку одной знойной красотки в первом ряду. И, надо заметить, ее агрессивного неадекватного бывшего бойфренда тоже не наблюдается. Не уверен, что он успокоился. И нужно быть готовым к тому, что этот самодовольный ублюдок выкинет какую-нибудь подлость. В любом случае, я не жалею, что показал засранцу его место.
Понедельник — мой день забирать детей из школы, хотя ранее установленный график давно полетел к черту и сейчас почти каждый день — мой. У Ани завал на работе. Тоже конец года, контрольные, зачеты, экзамены. Ей не так повезло с работой, как мне, хотя я не очень-то считаю себя очень везучим. Аня преподает в Бруклине в одной из школ для русских детей, где все классы переполнены, много внеурочных занятий, дополнительных платных уроков, и добираться из Бруклина не ближний свет.
Но на этот раз, когда я привожу детей, Аня уже дома и даже выходит, чтобы встретить нас. В одном из окон на первом этаже я вижу силуэт любопытной тещи.
— Мама, — с радостным кличем Кристина несется со всех ног к Ане и виснет у нее на шее. Марк молчаливо проходит в дом, коротко кивнув матери.
— Что это с ним? — спрашивает Аня, подозрительно глядя на меня, когда дверь за старшим сыном закрывается. Я неопределенно пожимаю плечами.
— Заявил мне сегодня, что вполне дееспособен и может сам ездить домой после занятий. На автобусе — сообщаю я.
— Милая, иди в дом. Бабушка ужин нагрела. Не забудь руки помыть, — обращается Аня к Кристине. И когда дочка уходит, мы какое-то время неловко молчим. Она кутается свободный бежевый свитер и выглядит по-домашнему милой и уютной.
— Я застал его с компанией парней и девушек. Марк растет, — добавляю я, снова бросая взгляд на темный силуэт в окне. — Может, он и прав.
— Ему только через месяц тринадцать исполнится, Леш. Я не хочу рисковать, — строго заявила Аня.
— Как скажешь, — соглашаюсь я. — Адвокатам удалось договориться насчет встречи?
— Да. В среду в три. Не забудь, пожалуйста. И спасибо за оперативность, — убирая за ухо длинный светлый локон, поизносит Аня. Я киваю, переводя на нее взгляд.
— Стараюсь держать обещания.
— Я это ценю, — натянуто улыбается она. — Ты хочешь что-то мне сказать?
— С чего ты взяла? — спрашиваю я.
— Ну, я тебя не первый год знаю, — мягко отвечает Аня.
— Насчет праздников, — решаюсь я. — Я бы хотел увезти детей на пару дней в Тверь. Мама с отцом звонили, спрашивали, когда нас ждать.
— Леш… — сразу мрачнеет Аня, а я внутренне готовлюсь к сражению.
— Рождество они отметят с тобой. Здесь. Я заскочу ненадолго и уеду. Но ты меня тоже пойми, я хочу один из праздников провести с детьми. С ними ничего не случится. Я буду максимально бдителен.
— Ты всегда так говоришь. Могу ли я доверять человеку, который то и дело напивается до полной отключки в клубах в сомнительных компаниях?
— Я их отец, Ань, — запальчиво напоминаю я.
— Я знаю, что ты любишь детей, но я же ничего не придумываю, так ведь? Когда ты трезвый, я в тебе не сомневаюсь, но где гарантия, что в праздник ты не позволишь себе расслабиться?
— Я готов дать тебе гарантии, — упрямо произношу я. — И я же не один буду. Там мои родители, сестра с мужем. Им ты доверяешь?
— Леш, я подумаю. Ничего не буду обещать… — хмурится Аня, потирая переносицу.
— Ты говорила, что не будешь ограничивать мое общение…
— Послушай, общение и вывоз в другую страну не одно и тоже, — обрывает она меня на полуслове.
— Мы каждый год ездили. Дети ждут, что мы полетим в Россию. Мои родители тоже ждут!
— Я подумаю, Леш, — твердо повторила Аня. — Спасибо за помощь. И доброй ночи. Тебе пора. Уже темнеет.
— Позвони мне, когда будешь готова озвучить решение, — холодно говорю я, поправляя воротник пальто.
— Да, конечно. И не забудь. В среду в три часа.
— Хорошо. Договорились, — с натянутой улыбкой машу рукой теще, по-прежнему подглядывающей за нами в окно, потом перевожу взгляд на жену и коротко киваю. — Пока.
Развернувшись, иду к черному Веntlеy, чувствуя себя раздраженным еще больше, чем с утра. Вот они первые звоночки. Сегодня она не хочет отпускать детей со мной на их Родину, завтра придумает что-то другое….
Черт, я несправедлив. Она имеет право сомневаться во мне.
Сажусь в машину, кладу ладони на руль и какое-то время смотрю перед собой невидящим взглядом, тяжело дыша и приводя в порядок нервы. Когда поворачиваю голову в сторону дома, Аня все еще стоит и смотрит на меня. Я поднимаю руку в прощальном жесте и резко трогаюсь с места.
Когда-нибудь все наладится, и мы сможем прийти к компромиссу. Нужно сохранять самообладание и набраться терпения, если я хочу, чтобы наша семья достойно выдержала это испытание. Она не сказала мне категоричное нет, а значит, еще может согласиться. Я очень на это надеюсь.
По дороге к «Мегаполису» я набираю номер Русланы, чтобы спросить, не нужно ли заехать в магазин. Не помню, остались ли в холодильнике съестные запасы, а учитывая, ее особенное трепетное отношение к здоровому питанию, на свой собственный вкус при выборе продуктов полагаться чревато. Спустя десять длинных гудков сбрасываю вызов. Наверное, пишет, а телефон поставила на беззвучный режим, так и не разобравшись в новом гаджете до конца. Точно так же, как и я, Руслана выпадет из реального мира, когда начинает творить. То, насколько мы похожи, иногда даже пугает. Меня не покидает опасное ощущение того, что она всегда была в моей жизни. Не знаю, как это называется то, что сейчас происходит между нами…. Мы живем и работаем вместе. Отрываемся, ходим по магазинам, бегаем по утрам, гуляем, спорим, занимаемся безумным сексом, разговариваем на самые разные темы. И я пока даже мысли не допускаю о том, что будет после. После того, как мы допишем роман. Смогу ли я отпустить ее свободное плавание? Придется, но… может быть, она захочет остаться. Не уверен, что это хорошая идея. У отношений с разницей в шестнадцать лет заведомо нет будущего. Черт, она на семь лет старше моего сына. Я свихнулся, позволив интрижке перерасти во что-то большее. Это сейчас ей со мной интересно. Она будет взрослеть, а я стареть, она расцветать, а я увядать. Интересы, которые сейчас нас сплачивают, позже станут разделять. Это неизбежно, к сожалению. Я не хочу тратить на себя годы ее юности. Я надеюсь, что она понимает невозможность длительных отношений между нами так же хорошо, как и я. Но положа руку на сердце, я могу сказать с уверенностью, что только благодаря Руслане Мейсон, так внезапно ворвавшейся в мою жизнь, я смог сохранить равновесие в истории с разводом. Она вернула мне веру в себя. Ее юношеский максимализм заряжает меня энергией, вдохновляет, позволяет чувствовать себя почти всесильным. Мне не нужен допинг вроде алкоголя, когда она рядом. Как там говорится в экранизации одного нудного бестселлера про вампиров? Мой личный сорт героина. Похоже на правду.
Чем бы ни закончилась вся эта история, я благодарен ей за то, что наше яркое приключение вернуло мне желание жить и творить, идти вперед, верить в то, что я могу еще создать нечто достойное. И я думаю о том, что мы могли бы провести это Рождество вместе. Это было бы чудесное и незабываемо. И не потому что я остался один, а потому что хочу этого по-настоящему. Хочу, чтобы мы вместе зажигали свечи за праздничным столом и пили шампанское. И еще я должен рассказать ей все. Она должна знать. Должна определится и решить, чего хочет от наших отношений, полностью владея информацией.
Я снова набираю номер Русланы уже из магазина, рассеяно блуждая с тележкой между полками супермаркета. Не дождавшись ответа, оставляю сообщение:
— Детка, я понимаю, что ты увлечена, но найди время на то, чтобы ответить на мой звонок. Мне срочно нужна твоя помощь. Я стою в овощной секции и думаю над тем, что купить для твоего любимого салата: шпинат, брокколи, сельдерей или китайский салат? И как насчет десерта? Клубника со сливками? Ты молчишь, и я беру все, что перечислил. Разберемся на месте.
Позже я посылаю еще парочку шутливых сообщений, но Руслана так и не выходит «из сумрака», игнорируя меня полностью. Вот чертовка. Ее точно сегодня ждет наказание. И у меня даже остались неопробованные инструменты для эротических пыток. Кровь закипает в венах, когда я вспоминаю, что именно мы успели опробовать в течении последний двух дней. У меня никогда не было настолько прилежной и послушной ученицы. И ничего не могу с собой поделать — все время хочу ее наказать. Она будет во мне далеко не самые нежные чувства, но нас обоих подобный расклад более чем устраивает.
Лана
Я никого не хочу видеть.
Никого не хочу слышать.
Возможно, я даже не хочу существовать в данную минуту.
Я даже не думала, что когда-нибудь еще хоть раз в жизни мне будет почти также больно, как в день, когда умерла мама. Вся моя душа и тело отожествляли тогда кровоточащую рану, которую невозможно ничем исцелить, даже временем. И я помню, как лежала на полу, смотрела в потолок и истошно звала ее. Разговаривала с ней, искренне веря в то, что она слышит. Ответит. Вернется. Кажется, тогда я была влюблена в мальчика из параллельного класса, по которому пролила немало слез. И я клялась, я обещала самой себе, что больше никогда не буду плакать из-за глупых парней, что все на свете — пустяки по сравнению с тем, что я больше никогда не увижу маминой ласковой улыбки, ее осуждающего взгляда, не прижмусь к ее груди и не вдохну родной запах, свойственный только матери. Я клялась. Ни одной гребанной слезинки из-за парней и глупостей. Едва ли что-то в мире сравнится с той болью, которую я испытала, когда, задыхаясь от слез, смотрела на то, как земля падает на крышку гроба, в котором на веки замерло ее тело, покинутое светлой душой.
Я не сдержала обещание, данное Вселенной. Потому что теперь точно также лежу на полу спальни в квартире отца, смотрю в потолок и не вижу ничего кроме расплывчатых бликов из-за скопившихся на ресницах слез. Виски пульсируют, ноющая боль разрывает голову. Ощущение такое, будто невидимый палач лезвием обрывает нервы. Каждая клеточка тела болит так, словно меня разрезали на кусочки.
Я прижимаю к груди рамку с маминой фотографией и плачу на полу, не понимая, за что… чем я заслужила такое предательство? Такую ужасающую ложь? Последний месяц моей жизни был фальшью. Выдумкой. Тем самым сном, из которого я не хотела выходить, но настало время взглянуть на неприглядную реальность, где нет радуги и бабочек. Нет сада, который оказался миражом, превратившимся в пепел.
Здесь только тьма, слезы и боль, и я нисколько не драматизирую…
Я чувствую себя грязной, испорченной, запачканной. Если есть дети… то у Алекса наверняка есть жена, любимая женщина. Которая подарила ему двух прекрасных малышей. Она навсегда останется главной женщиной в его жизни. Кто тогда для него я? Перевалочный пункт? Та самая глава. Уже закрытая глава. Стертая и забытая.
Мне так больно вовсе не потому, что он оказался отцом. Я бы отнеслась к этому спокойно, если бы он, например, был в разводе и сразу сказал мне правду. Но не так нагло лгал прямо в лицо, когда говорил, что у него никого нет. И что уходит он на «работу», а не проводить время со своей семьей. У меня достаточно богатое воображение, чтобы накрутить себе того, что я, возможно, невольно увела из семьи мужчину. А для меня нет ничего грязнее и унизительнее этого поступка…
Господи, зачем? Зачем ему это было нужно? Секс? Что я такого ему давала, что не могла ему дать другая?
Мам, почему мне так больно?Почему он просто… просто не отпустил меня сразу?
Я могла бы бесконечно задавать себе эти и другие вопросы, на которые никогда не узнаю ответа. Но постоянный стук в дверь мешает мне выплакать свою боль, зализать глубокую рану. Как только я вошла в квартиру, тут же убежала в свою комнату, проигнорировав вопросы Стеллы, суровый взгляд отца и даже Дэниелла. Сейчас мне просто хочется побыть одной. А еще исчеркать все наши совместные с Алексом фотографии, но, к сожалению, они только на телефоне, и я могу просто удалять их, каждый раз испытывая боль в животе сродни ножевому удару. Кидаю в стену итак уже разбитый телефон и хочу сделать это и с новым, который подарил Алекс, но вовремя останавливаюсь… У меня другие планы на его счет.
— Лана, нам нужно поговорить, — я вдруг слышу голос отца, который очевидно вошел в комнату, воспользовавшись запасным ключом.
— Я хочу побыть одна, пап, — сиплым голосом отвечаю я, отворачиваясь от двери, и провожу кончиками пальцев по маминой фотографии. Она не любила эту фотку. Здесь у нее уже короткие волосы из-за лечения, но мне нравилось, что здесь она так искренне улыбается. Хотя глаза… немного грустные. Болезнь на какое-то время отступила на тот момент, и я верила в самое лучшее.
Сейчас я не верю ни во что. И никому. Никому и никогда больше не поверю…
— Значит, теперь я все-таки «папа»? — спрашивает отец строгим тоном. — Ты не отвечала на звонки почти месяц, Руслана, — до меня не сразу доходит смысл его слов и осознание, что вместо того, чтобы поддержать меня, он, наблюдая за мной в таком состоянии, пришел устраивать разборки. — Я должен поговорить о твоем поведении, — слышу, как скрипит кровать под весом его тела, я закрываю глаза, до сих пор пытаясь дышать.
— Пап, я не в состоянии разговаривать сейчас. Прости, что не отвечала на звонки. Прости, что наговорила тебе кучу гадостей, — сдерживая глухие рыдания, произношу я. — Просто…
— Боюсь, одним прости тут не отделаешься, Руслана. Я знаю, почему ты плачешь, — его голос становится жестче.
— Знаешь? — я сажусь на полу, собирая себя по кусочкам, и, наконец, смотрю на своего отца. Безупречная рубашка. Идеальный пиджак от Армани, сшитый по индивидуальным меркам. Мой отец «большой босс», и единственная вещь, которая не подвластна контролю в его жизни, это я.
— Да. И я не ожидал… не ожидал, что воспитал тебя недостойным образом. Сегодня мне это прислали на личную почту, — отец протягивает мне телефон, на котором я вижу фото, где мы с Алексом… в аудитории. Вдвоем. Одни. За пять минут до того, как я залезла на него верхом и… черт, не хочу вспоминать. К горлу подступает тошнота. На фотографии мы достаточно близко, и не нужно быть гением, чтобы понять, что между нами роман. Черт, но, если есть фото, значит есть… и другие фото. Нет. Я этого просто не выдержу. Это слишком…
Я замираю, молча глядя на экран телефона. Я не дышу. Даже биение сердца не ощущаю. Я — опустошенная кукла.
— Пап, это…
— О да, я знаю, что ты хочешь сказать. Это не то, о чем я подумал. И это явно не твой преподаватель, с которым ты… кхм, вступила в интимные отношения. Чем ты думала, дочь? А если это просочится в прессу? Будет огромный скандал. Мои партнеры проверяют всю репутацию нашей компании и семьи, прежде чем заключить долгосрочные отношения. Каким местом ты думала, Руслана, когда шла на это?
— Да, пап, я встречалась со своим преподавателем несколько раз за пределами Колумбии, — на удивление спокойно отвечаю я, выдерживая его мрачный взгляд. Дочь умирает от боли, а его интересуют только долгосрочные отношения с гребаными партнерами. — Что, пап?
— Я оторвал бы яйца этому ублюдку. Он взрослый человек и…
— Пап, между нами ничего не было…
— Стелла беременна, и это единственная причина, по которой я сейчас не могу все бросить и заняться этой историей, но я обязательно свяжусь с Райтом в ближайшее время и заставлю его принять меры, — заканчивает отец, тяжело вздыхая. Он выглядит уставшим, измученным. Ему лучше никогда не знать о том, что случилось после того, как была сделана это фотография.
— Стелла беременна… — повторяю я, опуская взгляд, и натянуто улыбаюсь. Я бы порадовалась за них. Если бы все еще бы была на это способна.
— Пап, нет никакой истории, — уверяю его я, понимая, что у моих слов могут быть самые плачевные последствия. Одного кадра хватит… одного гребаного кадра для того, чтобы я опустилась в глазах отца ниже плинтуса. — Было пару моментов сближения. Мы встречались за пределами Колумбии, и ты, наверное, уже видел некоторые снимки в прессе… но встречались мы исключительно потому, что он помогал мне писать роман и…
— Опять ты со своими романами, Руслана, — раздраженно огрызается отец, хладнокровно глядя на то, как я вытираю слезы со скул. — Будь добра, сделай одолжение Лана: перестань забивать свою голову воображаемой дурью и начни, наконец, думать разумом!
Но я влюбилась, пап. И пусть сейчас мне мерзко даже думать об этом, и я всем сердцем ненавижу этого лживого человека… еще утром… еще утром все было иначе.
— Хорошо, пап. На этот раз я ничего не буду говорить. Ты просто больше меня здесь не увидишь. Спасибо за поддержку, — встаю и быстро отворачиваюсь, хватая большую спортивную сумку, и хлопаю дверью, выбегая в коридор.
— Лана, милая, что случилось? Давай поговорим… — миролюбиво произносит Стелла мне в спину, но я даже не оборачиваюсь и не прощаюсь с Дэнни. Я просто хочу поскорее покинуть этот дом и забрать все свои вещи из квартиры Джордана до того, как он туда вернется.
Еще вчера у меня было два дома. Один здесь. Другой… вы знаете сами.
А теперь у меня нет ни одного.
* * *
Когда я приближаюсь к «Мегаполис», все по-прежнему расплывается перед глазами. Я практически не вижу дороги перед собой и, несмотря на то, что пальто не застегнуто, совершенно не чувствую холода. Наоборот надеюсь, что ледяной ветер, пробирающий обычно до костей, хоть немного угомонит разбушевавшуюся в душе агонию боли.
Мне пришлось потратить целый час своего времени, чтобы съездить в общагу и взять оттуда все футболки Джордана. Я намерена вернуть ему все, до последней. Здороваюсь с консьержем по привычке и захожу в пустую квартиру. Болезненные спазмы сдавливают грудь, ноги немеют. Слезы текут по щекам, и я ощущаю, как огромные горючие капли падают на грудь. Невыносимо.
Я вижу кровать, смятые простыни, на которых мы спали вместе еще сегодня и видели сны на двоих. Недоеденные блинчики, елку, которую я нарядила, два ноутбука, лежащих рядом, и диваны, за которыми часами писали, поглядывая друг на друга…
Как. Он. Мог?
Сглатываю ком в горле и заставляю себя приступить к… зачистке. Зачистке своих вещей. Справляюсь я довольно быстро, просто стремительно кидая их в большую сумку, которую взяла с собой. Забираю все вплоть до зубной щетки. Все подарки и все вещи, купленные на его деньги, складываю в пакет и оставляю на кровати. К тому времени, как приступаю к глажке футболок, я уже почти не ощущаю боли. Наоборот, убийственную пустоту, полное отсутствие эмоций. Лишь желание навсегда стереть с его футболок аромат своих духов и кожи. Не хочу, чтобы во Вселенной существовало хоть что-нибудь, чтобы нас связывало.
Если бы была хоть одна… хоть одна малейшая возможность просто стереть память о нем, стереть события последнего месяца, я бы заплатила любые деньги, чтобы сделать это.
Я не хочу его знать, понимаете? Не хочу. Этого человека для меня больше нет. Он для меня мертв. Не существует.
— Катись к чертям, Джордан? Ненавижу тебя… — истошно ору я, хватая в две руки коллекционное издание любимой книги, подаренной сегодня утром, и швыряю на пол, рухнув на него вместе с ней. На смену пустоте внутри приходит очередная истерика, и дикие завывания, которые слышу будто со стороны. Я не могу дышать от боли, но черт, нельзя… нельзя доводить себя до такого состояния.
Я обещала Вселенной. Встаю и улыбаюсь своему отражению так, словно ничего и не было.
Он и в квартиру меня эту притащил, как свою любовницу. Как грязный секрет, который стоит скрыть от любопытных глаз.
Как я могла быть такой дурой? Есть варианты? Может, вы объясните? Мне хочется сесть за ноутбук и написать роман в духе Николаса Спаркса. Или хочется… удалить. Удалить наш с Алексом роман. И я это делаю, хладнокровно удаляя папку в корзину. Удаляю и из корзины. Сердце оглушительно бьется в груди, изнывая от боли, но я игнорирую его крики… к своим романам я относилась прежде, как к неотъемлемой части себя самой. Теперь вы примерно можете представить, что я чувствую, когда собственноручно уничтожаю его. Прохожу на кухню, чтобы и там зачистить все свои следы. Не хочу, чтобы осталось хоть что-то, напоминающее обо мне.
Наконец, я заканчиваю, беглым взглядом осматривая пустую квартиру. Смахиваю хрустальный шар с полки, который подарила Алексу, бесчувственно глядя на то, как тысячи осколков разлетаются по полу. Я на грани того, чтобы упасть прямо на них, но в последний момент хватаюсь за стенку. Из губ вырывается сдавленный всхлип или вой, напоминающий крик раненного животного, но я его почти не слышу…
Лучше бы я никогда тебя не знала.
Лучше бы никогда тебя не встретила.
Вернуть время вспять.
Никогда тебя не знать.
Это все, чего я сейчас хочу.