Красная Киммерия

– Вставай, соня! – сказал Марлен, пока тормошил своего племянника. – Уже 10 часов!
– Ну па-ап, сегодня же выходной... – сквозь сон пробормотал Тимур, отчаянно сопротивляясь попыткам вытащить его из постели.
– Не думал, что ты меня так уважаешь, Тимурка, – ответил Марлен, чуть смеясь. – Вообще-то это я, твой дядя.
Наконец, юноша насилу разлепил глаза и проснулся. Он быстро сел на постель и начал вспоминать обстоятельства последних дней. «Автобус, прощание с отцом, митинг, девушки, Маша... Да, уже третий день нахожусь в Феодосии».

Марлен продолжал стоять над юношей. Однако в это утро он был не в обычной домашней майке и шортах, а приоделся в рубашку и рабочий комбинезон.
– Завтрак на столе. А теперь извини, я должен ехать на нефтебазу, – только сказал Марлен, уже собираясь уходить.
– Так до работы ещё час, – с лёгким недоумением произнёс парень.
– Забастовка у нас со вчерашнего, вот и продлили небастующим смену... Всё расхлёбывать нам, – напряжённо ответил дядя, зашагав к входной двери. – Ладно, я ушёл, веди себя хорошо, пока!
– Пока, дядя.

Поднявшись, парень быстро застелил кровать и пошёл завтракать. Трубач продолжил свои путешествия по коридорам мыслей в надежде вспомнить, что он всё-таки обещал сделать, параллельно уплетая оставленное и убирая за собой. «Должен заняться чем-то скучным, но очень важным. Мне вчера что-то вручили и теперь я должен на этой вещи весь день прозаниматься. Гитара, «Ак-Монай»... Точно!» – хлопнул себя по лбу парень, кладя тарелку в посудомойку.
Уже через 10 минут Тимур начал репетировать. Текст песни был легко найден в интернете, табулатуры к ней тоже, и парень принялся «пристреливаться». По прошествии часа, юный гитарист осознал два факта: 1) играть техно на акустической гитаре – предприятие специфического свойства, хотя и не пытка – у него начинает понемногу получаться; 2) было бы неплохо сменить обстановку.

Недолго думая, Трубач переоделся и с гитарой вышел во двор. Ничего необычного в нём не было: парковка вдали, а ближе – детская площадка, где веселились ребятишки, и дорожка с парой скамеек. Одна из них находилась прямо под хорошей тенью от дерева, что и предопределило выбор места для продолжения репетиции. В ту же минуту лавочка была оккупирована, а на телефоне высвечивались уже знакомые парню аккорды. С добавлением к игре слов легче всего ему давался припев:
– Полчаса на то, чтобы быть вдвоем,
Чтобы позабыть, что такое дом,
И ночной асфальт скоростных дорог
Променять на прибрежный песок.

Голос у Тимура, конечно, был не так хорошо поставлен, как у Ленура, но, тем не менее, пел юноша тоже неплохо, и был вполне способен привлечь к себе внимание людей, что, собственно, и произошло. К Трубачу подошёл парень с золотистыми волосами и принялся внимательно наблюдать за репетицией.
– Du spielst gut, – сказал тот негромко сам себе.
– Чего?
– Хорошо выходит, говорю. Но Вам надо много ещё работать, – сказал наблюдатель с очевидным акцентом, таким, что его «Х» больше походило на «К», а «Щ» – на «Ч».
– «Много работать»? – с явным недовольством переспросил Тимур неожиданного слушателя.
– Да, да. Руки не так стоят, и вообще лучше играть c... Plektrum.
– Плектрум, плектр... медиатор что ли? Руки... Можно подумать, вы чуть ли не учитель музыки.
– Нет, но я с гитарой обращаться умею. Могу вынести свою и показать.
– Ну, выноси, если хочешь. Тебя звать как?
– Клаус. Я из Германии, приехал к родственникам в гости.
– А, понятненько, то-то я смотрю, акцент...
– А Вы, мне кажется, – эмигрант.
– А меня Тимур звать. Только я с Родины не сбегаю, я возвращаюсь. А как ты угадал?
– Вы совершенно не знаете мой язык! – тут немец улыбнулся до ушей. Подробность о своём недавнем приезде именно из России Трубач решил опустить, что, впрочем, и так было очевидно, чтобы хотя бы попытаться избежать хоть и маловероятных, но всё же возможных расспросов о жизни за проливом.
– Ладно, выноси свой инструмент, сейчас посмотрим, кто лучше.

Клаус отбежал в подъезд неподалёку, в то время как Тимур повернулся к дереву и уставился на большую саранчу, сидевшую на ветке в паре метров от земли. Насекомое, никого не стесняясь, уплетало своими большими зубами листик и слегка дёргало ногами, видимо, пытаясь как можно удобнее встать, дабы дотянуться до каждого кусочка зелени. Кроме зубов саранча оказалась наделена большими глазами, длинными усиками на лбу и ещё более длинными крыльями, скрывавшими заднюю часть трапезника. Само тело было вытянуто сантиметров на пять, что придавало насекомому грозный вид.

От знакомства с крымской фауной Тимура отвлёк слегка недовольный голос Клауса:
– Тимур, хватит смотреть на дерево, давай уже играть.
– Ага, сейчас.
С этими словами юноша развернулся обратно и бросил взгляд на гитару своего «наставника», хотя он воспринимал его сейчас скорее как «оппонента». На вид довольно удобная и стильная, из материала с красным отливом, покрытая лаком и выкрашенная в цвета революционного немецкого триколора – в общем, серьёзное впечатление она произвела на Трубача, даже после знакомства с крымскими гитарами.
Парни одновременно взялись за грифы. Клаус открытой ладонью дал знак, что хочет начать первым, и начал наигрывать мелодию одной из свежих немецких песен старенькой, сменившей не один состав, но всё также популярной группы «Oktoberklub». На удивление, Тимур её узнал – даже играл её пару раз с отцом давненько. Играл немец хорошо, ловко двигал пальцами, не фальшивил... но Тимура его навыки не особо впечатлили.
– Ну как? – закончив играть, спросил блондин.
– Гут, гут.
– Не дразнись!
– Хорошо, хорошо.

С этими словами парень принялся воспроизводить ту же самую мелодию, впрочем, по памяти, поэтому её звучание несколько отличалось, что, впрочем, нельзя было объяснить только этим. Было ли дело в навыках – большой вопрос, но свою лепту уж точно внесли отличия крымских гитар от немецких. Если для производителей в КрССР на первом месте стояла надёжность, то специалисты в Германии любили экспериментировать как с дизайном, так и с другими параметрами, из-за чего часто в серию могли пойти образцы с не самыми идеальными характеристиками. Из-за подобных различий некоторые особо привередливые немецкие музыканты старались покупать гитары именно с Джанкойского завода. Местные продавцы, по не всегда ясным причинам, возможно, имеющим некоторые экономические корни, обожали подобных иностранных гостей и могли хоть до ночи консультировать их, благодаря чему гитаристы почти всегда уезжали довольными. Российские музыканты с 90-х, после послаблений, а имевшие связи и средства – и до, также частенько принимали своё «первое крещение» в Джанкое. Впрочем, с 2014 года откровенно бюрократические препоны для выезда почему-то усилились, и группы, имевшие инструменты с заветным «сделано в КрССР», почему-то стали иметь всё больше проблем с организацией и проведением концертов. На жалобы музыканты получали от муниципальных властей один ответ – играйте на инструментах, не заражённых бациллой большевизма. Гитары продавались отдельным коллекционерам и одиночным энтузиастам, заменяясь чем-то отечественного или американского производства.

– Gut... – удивлённо произнёс Клаус. – Здорово играешь! Хотя в паре мест промахнулся.
– Саг ол, – с нескрываемой гордостью ответил Тимур.
– Что-что?
– «Спасибо», говорю. На крымскотатарском.
– А... Слышал иногда, но не придавал значения. Разве здесь все не говорят на русском?
– О, может, все русский и знают, но вообще, я тебе скажу – до сих пор дома крымчане могут общаться и не на русском. На татарском, – Трубач принялся загибать пальцы, – украинском...
– Я был на Украине, – перебил его немец, – на нём только на западе говорят, а здесь – вообще не слышал. Наверное, они давно перешли на русский.
– Не знаю, не мешай... Дальше, крымском диалекте болгарского, греческого, итальянского...
– Я слышал, что этот город был когда-то греческой колонией, а потом генуэзской, но разве их всех не убили турки?
– Это преувеличение, – возразил Трубач. – Остальные империи были ни чуть не лучше. А греки сюда и потом приезжали, как и итальянцы... Как и... Точно, японский!
– Японский? Да, помню, видел в Крыму японцев... Но даже они понимали немецкий, а ты – нет, – сказал Клаус, улыбнувшись.
– Ну и что?
– Это забавно – здесь почти как в Германии.
– Нет, Крым многонациональный, и у него своя уникальная богатая история, и природа, к тому же. Уверен, нет у вас в Германии таких красот, – Тимур пошёл на провокацию, заодно показав рукой в сторону Лысой горы. На её вершине располагалась высокая телевышка, окружённая соснами.
– А ты съезди к нам, в Германию. Когда немецкий подучишь. Как эти японцы, например.
Внезапно, голову Тимура захватила одна идея, выбив все мысли о репетиции, сосредоточив его на японцах. «Я же и сам город не весь осмотрел, надо бы сходить на Японскую! Папа рассказывал, что там очень красиво».
– Кстати, а почему ты до этого играл плохо?
– Так я же эту песню репетировал, и до этого её не играл. Это техно в оригинале.
– Кто же такой жестокий тебе эту пытку навязал? И почему сразу не сказал?
– Ты так нагло начал меня учить, вот и решил не говорить.
– Хитрый ты. Ладно, мне домой, – сказал немец, сожалея, что упускает такой интересный разговор, – Tschüs!
– Пока.

После неопределённого поединка с Клаусом, Тимур ушёл обратно домой пообедать. Как следует наевшись разогретыми после холодильника вкусными макаронами с куриным филе, парень прилёг на кровать, достал телефон, и сам не заметил, как зашёл на страницу Маши. По сравнению с прошлым днём она не поменялась, не считая принятой заявки в друзья – сообщений никаких ему не писала, не было и новых постов, список друзей не изменился, музыки не прибавилось, подписок тоже... И Трубач принялся ещё раз просматривать фотографии девушки. «Красивая... Весь день бы так смотрел», – подумал юноша. Однако, листая их, он заметил, что под каждой фоткой Харитоновой отметился своей положительной оценкой парень под именем «Румен Стоянов». На его аватаре красовался довольно невзрачный паренёк. Тимур нервно сжал кулак. «Вот ведь подлиза... Неужто он претендует на Машу? Хотя, судя по его внешности, шансов у него маловато. Тем более, с такой красавицей...».

На этой позитивной ноте Трубач решил прекратить мечтания и вновь вышел на улицу, расположившись на всё той же скамейке, и продолжил репетировать. Солнце напекало всё сильнее, но так как до июльских и августовских +35 – +40 было ещё далеко, да и репетировал парень в тени, он смог просидеть здесь аж до трёх часов дня. Сделав перерыв, Трубач посмотрел на время на экране телефона и задумался. «Может, в комсомол к девочкам рвануть? Хотя, у Маши же сегодня субботник, да и экзамены... Не, не стоит приходить. Всё равно там, скорее всего, никого не будет. Лучше действительно на Японскую схожу».

И Тимур пошёл, бросив репетицию второй раз. Слуцкая, Симферопольское шоссе, Свердлова, поворот на улицу Победы... Красивые улицы. Смесь разных архитектурных стилей, ровный, не побитый асфальт, деревья... Эту картину портили, разве что, закрытые «на автоматизацию» магазины. На дверях и стенах рядом часто были расклеены агитки «Русского Единства», «Таврического казачьего войска» и «Красной Тавриды». Под последними, к слову, частенько располагались маленькие наклейки следующего содержания: «Внимание! Просим граждан самостоятельно не отклеивать агитки КТ – на их углах могут располагаться лезвия бритвы. С уважением, феодосийский горком ККСМ, молодёжная секция Зелёного Крыма». «Во ведь террористы, ранят пальцы людям...» – осуждающе подумал Тимур. «Хорошо, что их молодёжь предупреждает. Не удивлюсь, если это вместе расклеивали Маша с Ярой».

Тимур вышел на финишную прямую – Лазаретную улицу. Она вела прямо к цели – Японской. Этот район города ничем таким не выделялся из остальной Феодосии, хотя, безусловно, тоже имел свои особенные места. Например, на этой улице располагается музей крымской космонавтики, который, правда, был связан скорее с космической сферой в рамках Феодосийской области и повествовал, в основном, об разного рода испытаниях на заводе «Море» в Приморском и о пребывании в Феодосии разных космонавтов. Также, на Лазаретной находился самый большой в городе и области магазин «Детский мир», в котором чья только продукция не продавалась: и феодосийского завода игрушек, игрушки из остального Крыма, игрушки из Украины, Беларуси, Германии... Продавались и игрушки из России, правда, их крымский Нармин внешней торговли закупало с неохотой, и только то, что можно было назвать сносным. До 1990-х конкуренцию «Детскому миру» составлял магазин на повороте к Базарной улице, однако в течение последнего десятилетия XX века он постепенно сменил продукцию на игрушки в японском стиле. А второе отделение магазина, в котором ранее располагалась детская одежда, превратился в точку для продажи внезапно появившейся в Крыму манги, касет, а затем дисков с аниме и даже пополнился произведёнными крымскими кооперативами фигурками с героями из японской анимации. Спустя время в магазине начали светиться произведения с, скажем так, далеко не детскими сценами, а ряд фигурок сократил на себе одежду до минимума, либо вообще заимел съёмные вещи, что после решения горсовета вынудило поставить табличку «16+» над входом в отделение и приставить к нему охранника для соблюдения ограничения по возрасту с помощью проверки паспортов у подозрительно юных желающих прикоснуться к аниме-культуре.

И наконец, третье отличительное для этой улицы здание – городская баня. Большое красивое здание голубо-белой раскраски всегда невольно притягивало к себе внимание. Взглянул на баню и Тимур. «Банька... – подумал Тимур. – Ещё ни разу не парился в баньках. Надо будет обязательно это исправить. Интересно, а ходила ли туда Маша с Женей и Ярой? Я бы на это посмотре-е...». Впрочем, Тимур поспешил прогнать из головы назойливые мысли и зашагал дальше.

И наконец, вот она, Японская улица, по своей необыкновенности способная конкурировать, разве что, со старинными переулками Карантина. Японская встретила Трубача красивым рисунком на торце жилого дома. На нём были изображены скрещённые флаги Крыма и Японии, древки которых были скреплены между собой в середине лианой с цветами, фоном же служили красочная равнина и спокойное море. «Какой красивый рисунок... Никогда ничего подобного в Новороссийске не видел». В действительности же, в России подобные рисунки тоже были не редкостью, но качество их исполнение варьировалось, а часто коммунальщики могли просто закрасить их, и художникам очень везло, если им удавалось отстоять своё творение и восстановить его после варварского уничтожения серой краской.

Когда Тимур пересёк пешеходный переход, он увидел перед собой продуктовый магазин, стоявший на углу на первом этаже многоэтажного дома. Именовался он «Солнечным», как свидетельствовали русские буквы над входом, вероятно, продублированные японскими иероглифами. В отличие от ряда других продуктовых точек в центре города, эта не была закрыта и даже не готовилась к этому. «Видимо, здесь будут в последнюю очередь заниматься автоматизацией», – выдвинул теорию юноша. За поворотом направо перед Тимуром показалась идущая вдоль многоэтажного дома аллея, включавшая уже отцветшие сакуры, создающие хорошую и уютную тень, скамейки, а также столбы с плафонами в форме японских бумажных фонарей. На первом этаже дома, кроме того, располагалось кафе «Родина», надпись также была двуязычная. По ту сторону Японской ситуация была примерно та же, разве что только дорожка была более узкой, из-за чего зелени было на порядок меньше.

Уже у самого перекрёстка с Солдатской парень увидел монумент одному из лидеров компартии Японии в годы революции 1991 года с подписью на русском и японском. Бюст с молодым лицом и лёгкой улыбкой будто бы пытался что-то сказать, что-то очень важное, но не мог. Рядом с ним располагалась доска памятным двуязычным текстом об эмиграции японской интеллигенции, революционеров и множества простых японцев в Крым, которые создали значительную диаспору, внёсшую весомый вклад в культуру полуострова.

«Патриотам, давшим бой самопровозглашённым божествам и вечным угнетателям японского народа в октябрьские дни 1991 года, и вынужденным покинуть свою Родину».

По QR-коду интересующимся предлагалось пройти на тематический сайт японской диаспоры в ИнтерНИС, где о «японской эмиграции» можно было узнать гораздо, гораздо больше: как из книг самих беженцев, так и из трудов крымских и иных историков и специалистов, помогавших японскому расселению. Имеются также крайне любопытные воспоминания комсомольцев поколения «Атомной весны», которые также принимали непосредственное участие в тех событиях в качестве дружинников, которые вместе с милиционерами охраняли сон потомков самураев от возможных выходок и даже терактов радикалов из «Русской Экологии». Особенно интересные, даже курьёзные воспоминания тех бывших тогда молодыми людьми, у кого возникали романы с молодыми японцами и японками. Ведь большинство таких историй – сущее повторение сюжета «Ромео и Джульетта» (только, разве что, с хорошим финалом), ибо зачастую ни крымские, ни японские родители не очень воспринимали смешение, как казалось, чуждых культур. Бывало, какой-нибудь крымский паренёк возвращался домой с танцпола, где активно прижимал к себе молодую японку и даже пару раз поцеловался, а потом доказывал своим родителям, какие японские девушки хорошие, умные, как у японцев всё интересно, и какие сказки у них прикольные, и далее по списку, а в ответ его начинал отчитывать дедушка-ветеран, татарин, который до сих пор ходит в мечеть, а потому и воспринимает это в штыки.

Но поколение «Атомной весны» отличалось особой несгибаемостью и целеустремлённостью, выкованными за два года борьбы за собственную независимость и свободу (а их потомки в удали поубавили – от спокойной жизни), а потому ребята с едва зажившими синякам и всё равно продолжали встречаться со своими возлюбленными не смотря ни на что. И в этом им часто помогали товарищи по комсомолу, особенно в те моменты, когда подозревающие своих отпрысков в «порочных» связях родители приходили к секретарям и комсоргам с прямыми и не очень вопросами, на что в ответ комсомольцы строили невинные глазки и говорили «нет-нет, всё хорошо». А потом волна ксенофобии с обеих сторон быстро улеглась благодаря, с одной стороны, «интернационализованности» самих крымских людей, советских людей, в жилах которых, зачастую, текла кровь множества народов, а с другой, очень тёплым приёмом правительством КрССР бежавших японцев, которые хоть и позже, но всё же тоже поняли, что крымчане – такие же хорошие люди, как и японские. Иной раз, уже в нулевые, российские журналисты с Кубани брали интервью у крымских семей с японцами и диву давались, мол «как же так, что в Крыму огромное количество наций может спокойно существовать и активно взаимодействовать между собой, а нашу Россию до сих пор сотрясают межнациональные конфликты?», на что в ответ те получали дюжину вариаций советов, от «а вы Ульянова почитайте и всё поймёте» до «мы уже 25 веков смешиваемся, нам не привыкать».

Но как же вообще так вышло, что многие японцы переехали в Крым? Всё началось 7 декабря 1941 года. В этот день японская авиация налетела на американскую морскую базу в Пёрл-Харборе и похоронила множество кораблей тихоокеанского флота США. Одновременно с этой дерзкой атакой японские войска высадились на Филиппинах, в британской Малайе и голландской Ост-Индии, без особого труда одолев местные колониальные войска и сформировав на этих богатых ресурсами землях коллаборационистские режимы. Британия и Америка попытались взять реванш за унизительные поражения, но в итоге японцам удалось затянуть войну до января 1944 года, и в итоге в Пекине был подписан мир, установивший баланс сил в Азии: за Японией признавались завоевания в Маньчжурии, внутренней Монголии, Индонезии и на Индокитайском п-ове в обмен на вывод японских войск с территории Китая и тихоокеанских островов США, кроме Филиппин. Но всего через год, как реакция на Вторую Февральскую Революцию в России и заключения ей мира с социалистическим содружеством, Япония, при поддержке восставших против «иудо-меньшевиков» дальневосточных казаков атамана Семёнова развернула вторую за первую половину века интервенцию и заняла обширные территории Дальнего Востока. В виду тёплых отношений Токио с режимом Сахарова вплоть до особо выгодных концессий в Приморье смена режима Японии была невыгодна.

На столь дерзкий шаг российское правительство ответило поддержкой Коминтерна, что поставило её в статус союзников Германии, и даже получила дивизию Крымских народных добровольцев. Успешное контрнаступление после позора поражения связано было с двумя факторами:
1) русские солдаты, в Крыму не чувствовавшие себя освободителями, гораздо охотнее сражались против действительных оккупантов, жестоко пожиравших приморские леса и отравлявшие речные воды;
2) на оккупированных территориях развернулось полномасштабнте партизанское движение, к чему добавились диверсии местных инсургентов в Маньчжурии, нанёсших серьёзный удар по снабжению Квантунской Армии.
Итогом интервенции стало освобождение Владивостока 9 июня 1945 года, первой вошедшей в него дивизией стала крымская добровольческая. Одновременно с этим в Токио произошёл переворот реформатора адмирала Сёкичи Такаги, который первым делом заключил мирный договор с Россией Пепеляева, по итогам которого Япония сдала Сахалин и обязалась оплатить весь ущерб от интервенции.

Период правления реформистской клики, продлившийся больше 30 лет, принято называть «японским чудом». Благодаря одновременной эксплуатации колоний, сокращению влияния корпораций и открытию японской экономики Соединённым Штатам и Великобритании, бывшим противникам, на потоке инвестиций японская экономика начала очень быстро расти. Одновременно были сняты запреты с некоторых политических партий и была восстановлена парламентская система, правда, с той оговоркой, что «Ассоциация Помощи Трону» по заранее введённому кворуму занимала не менее трети мест на местах и в центре. Расцвело и творчество. Особо большой толчок к развитию получило аниме – японская анимация то бишь. Появилась в современном виде «манга» – рисованные комиксы на дешёвой бумаге о схожим с мультипликацией стилем, быстро ставшие сверхпопулярным способом хорошо провести досуг.
Для восстановления дипломатических отношений со странами Социалистического содружества Такаги в 1956-м даже провёл амнистию оставшихся в живых японских коммунистов, что впоследствии серьёзно аукнется японскому правительству. Но пока что это давало свои плоды, и в ответ на сей шаг Германия и прочие социалистические страны открыли свои посольства в Токио. А в один момент к адмиралу легло на стол письмо из Берлина и Симферополя, в котором депутаты Верховных Советов Германии и Крыма предложили встретиться в Севастополе для проработки дальнейших отношений страны восходящего солнца с Социалистическим содружеством, на что японский премьер-министр согласился. В одной из гаваней севастопольского флота прошёл одновременный торжественный спуск на воду немецкого и крымского авианосцев под названиями «Карл Маркс» и «Иван Назукин». Японцев принимали высшие лица Германской Социалистической Республики, а также представители Крыма: председатель президиума Верховного Совета Крымской ССР Юрий Гавен и главный прокурор республики Фёдор Харитонов...

После официальных переговоров, прошедших в здании Севастопольского совета, Такаги был приглашён в Симферополь на неофицальную, личную встречу с Гавеном, а также Харитоновым, на что находившийся в то время под впечатлением от авианосцев старый адмирал согласился, и уже через несколько часов распивал крымское вино вместе с двумя высшими лицами Крыма. Юрий и Фёдор не стали долго таить свои намерения, а прямо предложили отправить представителей японской интеллигенции для экскурсии в Крым. И хоть это всё было обставлено как «в знак укрепления крымско-японских отношений» и «культурного обмена», хитрые коммунисты знали, что тур по Крыму вызовет серьёзный ажиотаж в Японии и произведёт наисерьёзнейшее впечатление на японскую молодёжь. Слегка поддатый премьер-министр согласился на это, а как просох, не изменил своего решения, и уже спустя месяц делегация японских писателей, художников, музыкантов и чёрт ещё знает кого отправилась в двухнедельный тур по «витрине социализма» – Крымской Советской Социалистической республике. Заводы Симферополя, история страшной блокады Севастополя, курорты Ялты и Алушты, красоты окраин Судака и Карасубазара, древности Феодосии и Пантикапея – много интересного узнали и повидали японцы в Крыму. Ошеломлённые красотами и развитием в Крыму социального обеспечения интеллигенты по возвращению на Родину тут же принялись рассказывать об этом своим товарищам и широким массам, в чём им активно помогала Коммунистическая Партия Японии, как раз недавно получившая помощь от Коммунистического Интернационала.

И тогда острова загудели.

Многотысячные митинги, пикеты, столкновения с полицией и прочие атрибуты нестабильности сопровождали Японию целый год, не смотря на продолжение экономического роста, что было связано с тем, что в протестах принимали участия, в первую очередь, студенты, а не рабочие и крестьяне. Осознав свою ошибку, Такаги царапал свою лысину и спился, чем воспользовались его политические оппоненты в лице главарей дзайбацу, правых бюрократов и радикальных военных, принявшись активно шатать трон под адмиралом. В феврале 57-го адмирал наносит удар по левым: в крупные города ввели войска, парламент распустили, а Кэмпэйтай, после нескольких лет перерыва, вновь запрягли истреблять членов КПЯ. Период «японского либерализма» был окончен, сменившись реакцией, хотя и не доходящей до жёсткости черносотенной России. Цензура не зверствовала, интеллигентам и авторам аниме и манги оставили загон для свободного выражения мыслей, а бурному экономическому росту диктатура только помогла. Впоследствии опытом периода авторитаризма Такаги вдохновлялся ряд диктаторов, в том числе и российские переворотчики (хоть и воплотив его в гораздо более жёсткой форме), свергнувшие меньшевиков в 1962 году.

Но всё не может продолжаться вечно. Рост экономики исчез в 1964 году, когда японские йены потекли министерству обороны на ведение так называемой «Вьетнамской войны», оставившей глубочайший след в японской культуре. При поддержке победивших в ходе гражданской войны гоминдановцев, на севере Вьетнама против прояпонского коллаборационистского режима разгорелось восстание их идеологических товарищей. В течение 10 лет вьетнамцы медленно, но верно измотают японские войска и в итоге вынудят Японию покинуть Индокитай. По ходу войны вновь поднимут голову японские студенты и коммунисты, отличившиеся проведением масштабных антивоенных демонстраций и забастовок, а постаревший адмирал окончательно сопьётся и потеряет доверие японских элит и в итоге будет «отправлен в отставку по состоянию здоровья». Его заменил Нобосюбо Киси, бывший глава правительства Маньчжоу-го, превративший Маньчжурию, ценой сотни тысяч замученных и расстрелянных, в прибыльную колонию. После «отставки» 9 октября 1971 года сторонников бывшего диктатора убивали прямо на улицах, что походило на «ночь длинных ночей» в России в 1935-м, когда по приказу Константина Сахарова были уничтожено левое крыло «Чёрной Сотни» во главе с Александром Казембеком.

Настал период двадцатилетней кровавой диктатуры дзайбуацу. Оставшиеся «такагивские» свободы были ликвидированы, эксплуатация рабочих достигла доселе невиданных масштабов, ограбление колоний шло с утроенной силой, а экономика вновь стала закрытой и полностью подвластной мужчинам в пиджаках из корпораций. Манга и аниме превратились из символов «японского чуда» в столп государственной пропаганды. Тем не менее, большинство японской интеллигенции тайно или открыто помогало подполью, создав подпольное производство аниме, хотя вплоть до конца 80-х их усилия приносились лишь небольшие плоды. Но после того, как Токийскиая биржа с треском рухнула в пучину, потянув за собой остальную Японию, а в Индонезии разгорелась национально-освободительная война против японского владычества, режим оказался обречён. Оппозиция, объединившаяся вокруг демократических социалистов и коммунистов, начала наносить по нему серьёзные удары. Марши безработных японцев, рабочих, матерей, не желавших отправлять своих сыновей на бойню в джунгли, молодёжи, скандировавшей «Свобода, Равенство, Братство», – заключительным аккордом этого стало восстание в Токио в январе 1991 года, в результате которого режим пал. На обломках империи, уже больше века терроризировавшей Азию, родилась Японская республика. Новосформированное правительство представляло из себя адскую смесь из левых романтиков, коммунистов-«хардлайнеров», левых либералов и даже консервативных демократов. Первые хотели превратить Японию в свободную социалистическую страну наподобие Германии и Крыма, вторые вдохновлялись опытом Хрущёва и его сторонников на Украине в 30-е, третьи и четвёртые грезились построить демократию по образцу Соединённых Штатов. Понятное дело, что такая шаткая коалиция из вчерашних подпольщиков сразу же развалилась, и Япония стала напоминать Россию времён Временного правительства, превзойдя её по частоте кризисов и смен составов кабинета. Основные противники революции в лице дзайбацу, высшего командования армии и флота не были низвергнуты, а потому последние принялись активно готовиться к контрперевороту.

Новое японское правительство уже не могло, да и не хотело сохранять более статус региональной державы, справедливо опасаясь, что соседи не будут спать и попытаются задушить революцию. После признания Китаем сразу же было принято решение договориться о передаче Маньчжурии, что, однако, было встречено в штыки как некоторыми леворадикалами, считавшими, что они бросают её жителей на произвол судьбы в лапы китайского капиталистического хищника, так и командованием Квантунской армии. Командование армейских подразделений на континенте заявило о том, что считает известие о свержении императора дезинформацией и быстро объединилось с местными японскими промышленниками для формирования базы сопротивления китайским войскам. Новое японское правительство в ответ выпустило меморандум, где заявило о том, что считает их военными мятежниками, которых ждёт трибунал, и дало китайскому правительству зелёный свет на чрезвычайные меры для установления контроля за территорией. Пинг-понг заявлений главнокомандующий квантунской армии закрыл словами, что как патриот Японии и солдат императора, он не имеет никакого морального права подчиняться так называемому «революционному правительству», ведь оно приведёт страну к продаже иностранцам и полному упадку нации и призвал всех верных присяге японцев и их азиатских союзников бороться против «самозванного правительства». Некогда великая японская армия давала сейчас свой последний бой – началась Маньчжурская война.

Тем не менее, признание правительство в Токио получило и от США, а также от стран соцлагеря, поспешивших заключить разного рода дипломатические договоры с молодой революционной демократией. В мае были проведены первые свободные выборы, на которые «Ассоциация Помощи Трону» была не допущена. Они подтвердили доверие населения коалиции, хотя и не придали ей нужной стабильности, что не позволило прекратить министерскую чехарду...

Пока последние самураи догорали в ДЗОТах и взрывались последней связкой гранат на сопках Маньчжурии, пышным цветом расцвело японское общество. Свобода слова и печати, первые уверенные шаги к равноправию полов, ликвидации дзайбацу и введению адекватных условий труда – впервые за долгие десятилетия это стало реальностью. Вернулись из подвалов негосударственная половина аниме с мангой, которые отныне повествовали о проблемах японского и мирового сообщества и о кровавой диктатуре прошлых лет. Также возродились произведения, созданные с целью расслабить читателя, кои запрещались режимом Киси наравне с остальными картинами. Хотя они теперь и не получили распространения в виду всеобщего революционного энтузиазма и отсутствия необходимости разжижать мозги после тяжёлого рабочего дня – его повсеместно сократили до восьми часов.

Но всё это кончилось с наступлением японской «корниловщины». Пока одни офицеры и сам главнокомандующий лично выходили на передний край обороны с винтовкой против китайской орды, другие плели заговор на островах. 6 октября 1991 года планы японских военных и дзайбацу по возвращению власти в свои руки начал воплощаться в жизнь. Рано утром на Токио выдвинулась 5-я дивизия под крайне символическим названием «дикая», состоящая из представителей народов Малайского полуострова. Новость о начале путча, дошедшая до города где-то к полудню, тут же всколыхнула столицу, и в ответ японские коммунисты начали готовиться к боестолкновениям, а представители малазийских левых начали готовиться к отправке агитаторов навстречу армии. Но, как впоследствии выяснилось, японские генералы досконально знали причины провала аналогичного путча в России в июле 1917 года, а потому действовали гораздо решительнее и хитрее Лавра Георгиевича. К берегам Токио отправилась лояльная контрреволюционерам большая эскадра японского флота. Первыми на пути агрессоров встали отважные японские революционные матросы вместе со своими эсминцами, но те быстро были разгромлены, и уже в час дня самолёты врага равняли с землёй правительственные и иные ключевые здания и закидывали бомбами колонны активистов, в чём им активно помогали пушки линкоров. Первым делом мятежники уничтожили отделение КПЯ, посольства ряда новообразованных свободных государств Азии и нанесли серьёзный урон зданию правительства. Одна шальная бомба даже задела крымское посольство в Токио, и дипломаты Крыма отправили сигнал о помощи и в срочном порядке запросили у КГБ спасательную группу спецназа. Тем не менее, чекистам было неоткуда взяться, и дипломатам оставалось уповать на чью-то другую помощь.

И она пришла.

В небе над Токио объявили российские вертолёты. Но прибыли они не только за своими гражданами. Изначально японские путчисты намеревались открыть огонь по летающим объектам, но они решили выждать, так как были более приоритетные цели. Приземлившись на крышах в посольском квартале, работники Охранки принялись загружать российских и крымских дипломатов, подобрав, кроме того, сотрудников посольств США, Китая и Германии, после чего все улетели, ведь правительство США о перевороте ещё не знало.

Хаос в городе нанёс серьёзный урон революционным силам. Но им всё же удалось сорвать первую попытку штурма Токио. Стало очевидно, что японскую корниловщину не получится победить также мирно, как и русскую. Агитаторы убиты, штаб-квартира компартии, штаб сопротивления путчистам был разбомблен, а единичные боевые столкновения переросли в полноценные бои в трёх средах. Но столичный гарнизон был целиком и полностью за Временное правительство, желающих защитить молодую республику было в городе очень много, окраины мегаполиса находились в руках революции, из-за чего расчёты генералов на повторение событий, аналогичных относительно мирному перевороту 11 сентября 1962 года в Москве, также не оправдались. Над страной нависла тень гражданской войны, коей обе стороны очень не хотели, из-за чего правительство и мятежники разослали своим лояльным силам за пределы столицы приказы сидеть тихо и смирно, пока ситуация столице не разъяснится, которые, за исключением отдельных инцидентов, исправно соблюдались.

В 20:00 состоялся вторая попытка штурма Токио, которая, на сей раз, оказалась более удачной для контрреволюции. Город был взят в кольцо, революционные силы были отброшены с окраин, а линия боёв проходила уже совсем близко к центру города. Попытка прорыва правительственных частей из Осаки с юга и наступление айнской интербригады с севера, происходившие с девяти до одиннадцати вечера хоть и заставили противника понести крупные потери, но в итоге кончились провалом. Под правительственные здания и иные важные точки столицы начали закладывать взрывчатку, членам парламента начали раздавать автоматы и их начали готовить к городской герилье, а высшие лица страны начали вести переговоры с Россией, Германией и Китаем о помощи в эвакуации как можно большего числа мирных граждан. В итоге правительству удалось договориться о вводе сил китайского и российского флота близ Японии для дальнейшей защиты эвакуирующихся, что позволило дать добро на подготовку к бегству революционеров за пределами Токио.

В 4 часа утра 7 октября начался третий, заключительный штурм. За два часа путч одержал верх. Не успев перегруппировать имеющиеся силы, обороняющиеся понесли недопустимые потери, и позиции посыпались. Основные лица страны пали в боях за здание парламента, которое, сразу после взятия, было взорвано, чтобы не досталось врагу, равно как и многие другие нашпигованные бомбами здания. Из остальных прибрежных городов Японии, как во время «красного исхода» из Новороссийска в 1919-м году, начали уходить сотни суден с беженцами. Попытки японского флота их перехватить были пресечены вошедшим в территориальные воды российским и китайским флотом, которые вынудил мятежников отстать от беженцев. Однако одна небольшая эскадра эсминцев всё же решила, вопреки предупредительным залпам, продолжить погоню за «предателями империи». В итоге она, вслед за кораблями изгнанников, вошла в пределы территориальных вод России, что вынудило российского президента, лично курировавшего защиту беженцев, уничтожить преследователей. Силами Тихоокеанского флота и авиации на сахалинском аэродроме погоня была прекращена, а подавляющее большинство кораблей с японцами успешно прибыло в порт Владивостока.

Новому контрреволюционному правительству пришлось признать унизительные итоги Маньчжурской войны, уступив Китаю Маньчжурию и оставив независимой Корейскую республику, и навсегда распрощаться с остальными колониями. Соединённые Штаты же оказались не такими принципиальными, как соцлагерь, и признали его, продолжив политику инвестиций.

Но как оказалось, Россия, которая только-только начала восстановление от последствий «авторитарного рынка» хунты Семёна и Михаила Красновых, физически не была способна обустроить 100 тысяч беженцев. Брошенных на произвол судьбы людей временно поселили в бараках на окраинах городов Приморья в жуткой антисанитарии. В дело вмешалось руководство Лиги Объединённых Наций, поставившее японскую проблему на Дальнем Востоке на повестку заседания. Первым на призыв откликнулся Китай, согласившийся принять в виду угрозы голода в собственной стране всего около 30 тысяч японцев, но... многие не согласились, сказав, что лучше в холодном бараке, чем в окружении китайцев, которые могут устроить волну самосудов за старые «обиды», в числе которых Нанкинская резня и прочие прелести оккупации.

Оставшиеся беженцы продолжали жить в не самых лучших условиях. Размещение где-либо кроме Китая было затруднительным ещё и потому, что меньшевистское правительство тянуло с подготовкой, ведь во время массовой транспортировки опасались провокаций. Тем не менее, группа старых революционеров и участников поездки в КрССР в далёком 56-м достучались до небес – они через крымское консульство во Владивостоке отправляют письмо Президиуму ВС КрССР и лично его председателю Александру Висконти с просьбой принять в Крыму всех беженцев. Большинство не верило в то, что письмо как-то продвинет дело. Каково же было удивление японцев, когда спустя несколько дней в Хабаровск прилетела крымская делегация в составе высших лиц страны, которые встретились с беженцами и публично заявили, что готовы поселить их всех на полуострове...

Дело в том, что Висконти взял дело под личный контроль и решил проблемы меньшевиков. В конце октября из Хабаровска и Владивостока отправились несколько пассажирских поездов, направлявшихся в Керчь. К их охране были привлечены КГБ и Охранка. Российские полицейские начали рейды в отделения националистов в городах Траннсиба, одновременно с чем Верховный Совет и Верховный Суд Крыма нашли в переселении удобный повод, чтобы вынести решение о временной приостановки деятельности всех оставшихся на полуострове пророссийских организаций, которые ещё не были запрещены с февраля. Москве не нужны были ЧП во время переезда японцев, а Симферополю не нужны были проделки недобитой оппозиции.

Ноябрь 1991 года. Первый состав с беженцами, прибывший в Керчь, по личной инициативе членов ККСМ был встречен керченскими комсомольцами. В первых рядах приветствующих стояли очаровательные молодые девушки, которые вручили прибывшим пышные букеты цветов. Мероприятие охраняли милиция и дружинники. Остальные молодые коммунисты решили не отставать от керченцев, и похожие встречи произошли и в остальных крупных городах Крыма, что произвело серьёзное хорошее впечатление на эмигрантов. Попытки сорвать мероприятия также имели место со стороны правых пророссийских радикалов, однако они были вовремя пресечены либо работниками МВД, либо, если намечалось что-то серьёзнее обычной драки, КГБ.

Не все из крымского руководства оценили инициативу Председателя. Так, Госплану пришлось в срочном порядке переделывать план очередной пятилетки, внеся туда дополнительные жилищные площади для десятков тысяч японцев, что привело к некоторому замедлению роста экономики в 1991-1995 годах. Около 30 тысяч мигрантов поселилось в Симферополе по причине наибольшей степени урбанизированности и благодаря самому большему количеству свободного жилья, 20 – в Севастополе, также из-за больших размеров и жилья, а также программе по привлечению морских специалистов к работе в крымском флоте. Ещё 5 тысяч поселилось в Керчи, 3 – в Курчатово, сыграл свою хорошую роль статус «наукограда», благодаря чему здесь спокойно поселилась большинство представителей японская научно-технической интеллигенции, 2 – в Евпатории, 1 – Карасубазаре, 1 – в Судаке, и даже 1 – в Бахчисарае. В остальных крымских населённых пунктах количество японцев не превышает 500 человек.

Особенно хотелось бы поподробнее остановиться на расселении беженцев в Феодосии – 5 тысяч. С самого начала эмиграции Феодосийский горсовет активно стимулировал переселение в город творческих людей: писателей, художников и много кого ещё. Связано это было с тем, что «Богом Данная» всегда славилась тем, что её очень любила творческая интеллигенция. Пушкин, Айвазовский, Чехов, Цветаева, Грин, Барсамов – да кто здесь только не жил и не бывал! И всем нравился этот город. Потому местные власти решили подтвердить статус Феодосии как «города интеллигентов». Тем более, что расселить японцев было где.

В 1985 году во время масштабной проверки новостроек 60-х годов на улице Войкова в районе перекрёстков с Лазаретной и Солдатской специалисты обнаружили страшные нарушения в строительстве, грозившие кончится обвалом зданий. Жителей срочно выселили и поселили в новые дома на Клементьева и Слуцкой, а просчёты принялись исправлять. К ноябрю 1991 года дома были почти достроены, как тут городской совет, после переговоров с нарминами, решает поселить эмигрантов в строениях на Войкова, благо в итоге в них все 5 тысяч с лихвой поместились и прижились. Улица обзавелась разного рода японскими заведениями и стала слегка походить на улицы их далёкой Родины, а затем, по просьбе новосёлов, она была переименована в Японскую, заодно продолжив городскую традицию называть районы города национальностями. К примеру, до Войкова эта улочка называлась Украинской, нынешняя Свердлова в дореволюционные годы звалась Русской, до сих пор носит своё старое название некогда напичканная магазинами для высших слоёв населения Итальянская.

А интеллигенция на то и интеллигенция, что в большинстве случаев это люди весьма умные и интересные. Они очень многое знали про японские праздники, традиции, историю... И они стали активно обо всём этом делиться с феодосийцами, которые, не смотря на некоторую волну недоверия к японцам, имевшую место во всём Крыму, в итоге быстро приняли эмигрантов как своих и активно впитывали в себя их рассказы. Всему этому способствовал горсовет, активно организовывавший разного роза конференции, публичные лекции и прочие подобные вещи, на которых беженцы рассказывали про культуру их народа. Картины японцев стояли в одном ряду с полотнами лучших крымских художников, письменное творчество также впечатляло не хуже коренного крымского автора...

Так начиналась жизнь японских изгнанников в Крыму. Впоследствии они окажут немаленькое влияние на культуру и жизнь полуострова... но это уже совсем другая история.

***

Закончив свою одиночную экскурсию по улице, изрядно подуставший Трубач зашагал домой, тем не менее, ещё желая позаниматься с гитарой остаток дня, если выйдет. Путь занял не так много времени, ведь Тимур уже не разглядывал то, что успел разглядеть в прошлый раз, да и не петлял, заглядывая на соседние улочки.

– Салам, Тимур, – хмурым голосом встретил его в дверях Марлен.
– Салам, дядь, – тихо, дабы не тревожить явно чем-то недовольного дядю, ответил Тимур.

Хотя после этого Трубача никто не ругал. Видимо, причина была не в нём, поэтому он был спокоен. За ужином юноша всё же осмелился узнать у Марлена причину его плохого настроения:
– Дядь, а что случилось? Почему ты такой хмурый? – спросил он, активно поглощая слойки с мясом.
– Да так, пустяк сущий. Директор сказал, что на работе меня могут сократить. Выбросить меня вздумали! – в этот момент Марлен слегка стукнул кулаком по столу. – Коммунисты... Заладили со своей автоматизацией! – гневно крикнул он. – Говорят каждый день, что у нас страна нас, рабочих. Ну, вот я сегодня и убедился. Закрыты все магазины. Пришёл к мешочникам-огородникам этим на «рынок», а эти «рабочие» цену заламывают. Говорят, «спрос большой». Гадины... Со всех сторон проблемы. Товарищи по работе бастуют и за них горбатится приходится ещё... А ведь зарплату в итоге всем одинаковую выплатят, если ничего не изменится. Грёбаное законодательство... Не понимаю, почему ты с моим братом продолжает поддерживать этих идиотов из Верховного Совета.
– Я не слышал, чтобы они сделали что-то неправильно, разве наше правительство не заботится о нас?.. – осторожно сказал Тимур.
– И ты туда же? Сговорились? Хватит повторять мне этот агитпроп! – ещё раз рявкнул дядя. – Заботится... Ну конечно заботится. Пока права отстоять можем. А сейчас что? И бастовать бессмысленно, и доносы писать тоже. Они же их читать и будут. А всё потому, что одни русские в правительстве... Вот если бы не Ульяновы, то жили бы до сих пор в КНР, и не было бы всего этого дерьма, – сказал тот уже спокойнее и с нотками сожаления. – И самое главное, что владельцами нашей Родины были бы не всякие там...
– Кто? Но ведь это же национализм. Мы в первую очередь крымчане, а уже потом татары, русские, и так далее.
– Всё, хватит мне нотации читать, – с нотками злости ответил мужчина. – Ладно, пойду лучше отвлекусь, развеюсь, телевизор посмотрю, да почитаю... И да, извини, если нагрубил, – нормальным голосом добавил он.
– Слушай, дядь, а можно я пойду на гитаре сейчас порепетирую?
– Гитара? – недоумённо переспросил Марлен. – А она у тебя откуда? В аренду взял? Папа тебе её с собой не давал.
– Да так, дали, кое-где выступить надо.
– Третий день в Крыму, а уже выступаешь... Ох, чувствую, во что-то серьёзное ты влез. Ладно, дело твоё, только дверь закрой, ладно?
– Без проблем.